Стена сзади приоткрылась… нет, это дверь… в щель просунулась… голова… с намного более короткими волосами, чем у нее и произнесла:
— Линочка, солнышко, завтрак стынет. Давай, спускайся.
Голова исчезла. Но до этого она обращалась к женщине. Линочка… производное от Линки. Значит все-таки Лин… Каролина. Точно! Так ее звали! Каролина… А чья хоть голова-то была?..
Где-то недалеко, но за стеной, звук той головы еще раз прозвучал:
— Чарли, вставай… ну ты прям, как Линка. Что вы вчера ночью делали? Опять у Бена полночи просидели? Вставай, давай, зря что ли твоя мать на кухне корячилась столько? Завтрак стынет. Вставай, я тебе говорю!
После этих звуков прозвучали какие-то другие… грохот, так это называется.
— Что ты на меня так смотришь? А ты что думал? Что я с тобой как с Линкой цацкаться буду? Мужик ты или не мужик? Вон, лосина какой вымахал, служить скоро пойдешь, а соня такой же, как в два годика был. Бегом за стол и смотри мне… если Линка раньше тебя успеет…
Женщина поняла что голова, недавно появлявшаяся в двери — это их отец… тут на нее резко накатила головная боль и целая куча воспоминаний. Просто неимоверно огромное количество. Она присела и застонала, причем достаточно громко. Дверь открылась и вошел отец. Он подбежал к дочери, присел и заглянул ей в лицо.
— Линочка, что с тобой? Тебе плохо?
— Па… что-то у меня голова болит сильно.
— Очень сильно?
— Очень.
— На ноги встать сможешь?
Каролина утвердительно кивнула.
— Давай вставай, пошли за стол, пусть мать на тебя посмотрит.
Девушка встала и, пошатываясь, направилась к двери. Отец засуетился вокруг нее, пытаясь хоть как-то поучаствовать в облегчении ее плохого самочувствия: то поддержать хотел, то дверь перед ней открыл. Кое-как попав в проем двери своим телом, Каролина оказалась в коридоре на другом конце которого в дверях появился парень. По его выражению лица она поняла, что ему сейчас не лучше, чем ей. Это же заметил и отец:
— Чарли, что… да что с вами обоими такое?
— Пап, — сказала Каролина, — не пойми меня неправильно… но я что-то вообще ничего не помню. Вообще ничего.
— Ты это о чем сейчас? Не помнишь, как вчера домой попала?
— Нет, пап. Ничего значит НИЧЕГО. Я не помню тебя, не помню кто я, этого вот…
— Чарли?
— Да… и то с трудом припоминаю. Тебя вот называю «пап», а даже не вполне понимаю смысла этого слова. Пап… что со мной произошло? Кто я? Кто вы? Где я?..
— Так-так-так, не торопись, — перебил ее отец. — Я понял, кажется, у вас опять проявился этот… эффект. Идем вниз, посидим, поговорим.
— Какой еще эффект?
— Пошли-пошли, вот за столом и обсудим какой. И вы тоже, молодой человек, спускайтесь вниз, — обратился отец к парню на другом конце коридора.
Все втроем они спустились на первый, этаж и пошли на кухню. Женщина, накрывавшая на стол и, видимо, бывшая матерью Каролине и ее брату, не оборачиваясь к ним, спросила:
— А что вы там галдели наверху?
— У них опять приступ, — коротко ответил отец.
— Какой приступ?
— Ну этот… как его… синдром Саллера.
— В смы… КАК?! — женщина резко обернулась и посмотрела на уже усаживающихся детей. — ОПЯТЬ?! НО ПОЧЕМУ?!
— Ну, ты же помнишь, что доктор говорил, ремиссия, возможно, временная и у них еще несколько раз может повториться…
— Но ведь уже больше девяти месяцев было все нормально!
— Док говорил, что нужно не меньше двух лет без приступов, чтобы считать, что все позади.
— Черт! А я так надеялась…
— Я тоже. Ну, что же, мать, помогли им в прошлый раз, поможем и в этот. Не бросать же их самих в таком положении…
Женщина тяжело вздохнула, потом присела за стол. Отец тоже занял свое место и принялся есть. Каролина обратила внимание, что завтрак был… неплохим, что ли? Суть самого критерия «неплохо» она понимала еще слабо, но почему-то подумала, что яичница с жареной курицей и томатный сок, а также бутерброды с икрой — это таки неплохо.