– Юрий, я не пойду. Я не буду произносить никаких речей…
– «Не хочу», «не буду», слова маленького засранца!
– Грегори, боюсь, без этого торги не смогут начаться. А если торги не начнутся – Ваши картины никто не купит.
– Но ты уже купил картины! – выпалил Грег.
– Грегори, это сложные юридические манипуляции, о которых Вам не нужно думать. Вы получите деньги в полном объеме. Все, что вам осталось – просто произнести речь. В любом виде. Импровизируйте, мычите, расскажите анекдот – просто раскройте рот и что-нибудь скажите. Ведущий объявит Вас и даст микрофон. А теперь я Вас оставлю.
Омович развернулся и вышел, оставив на балконе совершенно ошалевшего и потеющего Грегори. Во рту дико пересохло.
– Заходят в бар русский, художник-неудачник и коп, а бармен им говорит…
– Что ты несешь?
– Анекдот, тупица. Можешь выйти к публике и рассказать сраный анекдот, как посоветовал русский.
– Сдался мне твой чертов анекдот! Этот коп пришел за мной! Лучше расскажи, что мне, мать твою, делать?
– Разве я похож на тупую резиновую уточку, раздающую советы? Я могу рассказать анекдот. Будешь слушать?
– Иди на хер, Куки!
Грегори буквально влетел в зал и, перехватив у официанта фужер шампанского, и сразу его осушил. Жажду это особо не утолило, но сильно ударило в накуренную голову. Мир тревожно закружился, к горлу подкатила тошнота, а пот уже пропитал брови и разъедал глаза.
– Короче. Заходят в бар безумный русский, художник-неудачник и коп со шрамом, а бармен им говорит: вам, как всегда – по стопочке и на бутылку?
– Тупость, – сдерживая позывы, ответил Грег. – Мне нужно в уборную. Где здесь, мать твою, уборная?
– Послушаем твою речь, сучка!
– Мне правда надо…
Он буквально проглотил слова вместе с желудочным соком, прыснувшим из глотки. Из глаз покатились слезы. Грегори согнулся, ловя на себе десятки недоуменных взглядов, но все стало еще хуже, когда он услышал свое имя, произнесенного в микрофон ведущим. Прожектор осветил Грега, дрожащего и готового блевануть. В скользкую руку воткнули холодный тяжелый микрофон.
– Мистер Бойл, Ваш выход, – конферансье обнажил ряд белоснежных зубов.
В пятне света среди густой подвальной тьмы мерно раскачивается женское тело в светлой ночнушке. Скрипит обвитый вокруг шеи кожаный ремень.
Щелк. Грегори чувствовал себя ребенком, маленьким и беззащитным, скованный страхом. Кто-то кашлянул, послышался шепот. Они, собравшиеся на этот долбаный вечер, люди, смотрят и обсуждают его. Каждая секунда тянется в вечности. Сколько уже прошло времени?
– Заходят в бар… – начал Тим.
– Заткнись, – шикнул Грег.
– Говорите в микрофон, – шепнул ведущий уголком рта.
– Скажи хоть что-нибудь, ты выглядишь нелепо. Обосравшийся трясущийся малыш Грегори. Ты всегда таким был и будешь. Маленький никчемный человечишко, убивающий людей…
Грег поднес микрофон ко рту, но все еще не мог выдавить из себя ни одного слова. Из колонок слышался звук его взволнованного громкого дыхания. Шелк. Свет слишком яркий, давит на глаза.
– Сейчас она схватится за горло и начнет свои предсмертные пляски. Ты ждешь, чтобы посмотреть на это?
Щелк.
– Здравствуйте, – хрипло выдавил Грег. – Спасибо, что пришли…
– Спроси: понравились ли им твои картины!
– Надеюсь, Вам понравились эти картины…
– Почему ты сказал «эти»? Ты отказываешься от авторства?
– И… я буду безумно рад, если собранные средства пойдут на… – Грегори замялся, микрофон противно запищал.
– Куда они пойдут? Там что-то про сердца. Трансплантация органов?
– На пересадку… сердец?
– Ха-ха-ха! Попался! – труп мерзко рассмеялся ему в ухо.
Среди людей он увидел Омовича в костюме цвета слоновой кости, тот озадаченно смотрел на него, явно опешивший от такого фиаско. Сердце бешено колотилось, будто ему было тесно в грудине, воздух толчками вырывался из легких, оглушая Грега через колонки.
– Я хотел сказать… Эти картины… Они помогут людям, и я… очень этому буду рад…
– Говори-говори, ты прям древнегреческий оратор!