– А этот парень мне нравится! – воскликнул Тим.
– Я полагаю, раз вы недавно вернулись из Нью-Йорка, еще две жертвы вашего искусства были принесены именно там. Грегори, что же вы молчите? Вам больше нечего бояться – вы во всем уже сознались, – детектив вытащил диктофон. – Уверен, что эти картины тоже расскажут о всех ваших преступлениях. Что вы сделали с телом Тимоти Кука?
Ослепляющий свет выжигал глаза, которые он закрыл, надеясь, что весь этот кошмар ему просто привиделся. Он попытался считать про себя от ста, но пощечина вывела его из оцепенения.
– Смотри мне в глаза, ублюдок! – прокричала женщина, ребенок заревел во все горло.
– А у меня боевая жена! Отвечай ей!
Вместо ответа Грегори применил последний жест отчаяния – попытался сбежать. Вытаращенными от ужаса глазами он искал выход, но один из копов грубо схватил его за локоть и бросил через бедро. Удар об пол. Сознание выключилось.
Щелк.
Пятно света в темном подвале. Он поднял тяжелую голову, ожидая увидеть раскачивающуюся под потолком женщину, но ее, к счастью, не было. Просто кромешная непроницаемая темнота, в которой он был один в луче желтого света. Грегори попытался встать, но ноги его не слушались, максимум, чего он смог добиться – опереться на руки. И в таком положении он пытался что-либо рассмотреть во тьме.
– И вот ты снова один, малыш Грегори. Брошенный и забытый. Не нужный ни матери, ни отцу, ни жене, ни ребенку, которого ты даже не увидел.
– Я умер?
– В каком-то смысле ты уже давно мертв, малыш Грегори.
– Я имею в виду физически…
– Что толку от физической оболочки, если твое сознание мертво и разлагается. Так ведь было с твоей матерью?
В круг света вошел Тимоти. Его лицо уже не выглядело мертвым – он был чист, опрятен, а глаза были живые, не покрытые как раньше трупной белизной. Он улыбнулся, обнажив слегка кривые зубы.
– У вас с твоей покойной матерью много общего, знаешь ли. Но в своей болезни она убила себя, а ты…
– Про какую болезнь ты говоришь?
– Тебя так долго убеждали, что ты не виноват. И ты заучил это как мантру. Сделал это своим жизненным кредо.
Щелк! Звук отозвался откуда-то сверху, где и светил невидимый прожектор.
– Мама умерла из-за издевательств отца! – возразил Грег.
– Нет, малыш Грегори, отец бил только тебя, и только тогда, когда твоя мамаша покончила с собой. Ее шизофрения протекала почти незаметно для окружающих, но только не для ее семьи. Вы оба знали, что у нее депрессия, но никто не смог ей помочь.
– Я не знал!
– А это и не имеет уже значения. Дети страдают за грехи родителей. Как давно ты общаешься с мертвым человеком в своей голове? Твоя мать ушла из жизни, не причинив кому-либо вреда, а вот ты… Как сказал тот мужик? Серийный убийца?
– Я не больной! Я не больной!
Темнота странно завибрировала вокруг кружка света. Грег впервые взглянул на свои руки: ногти на грязных окровавленных пальцах были сорваны и расколоты. Свет над головой замерцал.
– Ты не больной, малыш Грегори. Ты сделал свой выбор, и ты его придерживаешься. Но у тебя есть заказчик, а значит, есть работа.
С жутким грохотом из чрева тьмы выкатился мольберт с огромным белым холстом, примерно того же размера, что и первый шедевр Грегори. Сверху опустились длинные кожаные ремни, словно змеи обвили руки и шею художника, вздернув его. Теперь он лишь носками босых ног касался холодного бетонного пола.
– Что ты делаешь? – прохрипел Грег.
– Я ничего не делаю. А вот тебе стоило бы начать.
– Что начать?!
– Свой новый шедевр. В который ты вложишь всю свою душу!
– Как?! Как я смогу его написать?
– Свой первый шедевр ты написал чужой кровью. Теперь у тебя нет иного выбора среди других красок. Ты здесь один.
Белая поверхность холста превратилась в зеркало, и в нем Грегори увидел свое лицо. Глаза затуманены трупным бельмом, на сине-бледной коже давние трупные пятна, а разорванный рот был начисто лишен зубов. Увидев нового себя Грег натужно замычал, спугнув зеркальную гладь холста – теперь он снова стал обычным белым листом.
– Можешь начинать, малыш Грегори. У тебя много времени. Наш заказчик никуда не торопится, – Тимоти Кук развернулся и ушел в глубину тьмы, оставив подвешенного Грегори перед чистым холстом.