Позволь темноте проглотить себя, стань каплей в этом огромном океане пустоты. Все закончилось, теперь ты – нечто другое. Эфемерное. Безоболочное.
– Нет… Оливия, – прохрипел голос Грегори. – Мой шедевр. Я… я не готов…
К этому никто не бывает готов, но это естественно, как дышать, глотать, чувствовать дуновение ветра, прикосновение губ. Теперь тебе это не нужно. Вся боль, унижение, страх, печаль – для тебя это перестанет существовать.
– Это не вся… жизнь.
Ты прав, но это бОльшая часть твоей жизни. Ты так страдал. Как и твоя мать. Как и твой отец, который так и не принял ее утрату. Зато тебе уже ничего не надо принимать. Просто плыви на волне, по темной воде…
Яркий свет вернул боль, вернул страдания. Опять! Холодная рука в перчатке растягивала веки правого глаза. Это опять повторяется! Пустота рассеивалась, уступая место боли, плавящей нейроны его мозга, обжигающей лицо, вгрызающейся в кости.
– Грег! Грег, – словно из-под воды доносился женский крик.
– Мэм! Вам сюда нельзя, – звучал другой, мерзкий женский голос.
– Моя картина… Лив, – боль продрала легкие, мерзкой массой заполняя рот Грега.
– Он ни в чем не виноват! Пустите меня! Грег, – кричала Лив. – Вы не видите, что ему плохо?! Вызовите скорую!
– Скорая в пути, мэм! Покиньте комнату, – вмешался грубый мужской голос.
– Лив, – имя забулькало во рту Грега.
– Переверните его, – скомандовал грубый голос.
Ты снова повторил свою ошибку. У тебя был шанс уйти, но почему ты снова и снова реагируешь на этот чертов свет, мудила?! Зачем ты каждый раз выбираешь боль и страдание? Ты мазохист? Или просто идиот?!
Пшшш-фуууух. Пшшш-фуууух.
Грег очнулся в комнате под лампами дневного света. Горло саднило – в него была вставлена длинная трубка, заклеена пластырем у самого рта, к груди присосались несколько датчиков сердцебиения. Глаза судорожно завращались и, ухватив образ Оливии, дремавшей рядом на стульчике, успокоились. Он попытался приподняться, но тело было будто не его.
Пшшш-фуууух. Пшшш-фуууух.
Насос аппарата искусственной вентиляции легких делал свою работу. Грег пошевелил пальцами, на указательном была закреплена кнопка. Он попытался позвать Оливию, но в его положении это было невозможно, тогда он стал давить на кнопку. Вскоре пожилая медсестра вошла в палату, своим присутствием разбудив Оливию.
– Кажется, я задремала… как он, – грустно спросила девушка.
– Он пришел в себя, душечка, но ему нужен отдых, – мягко сказала сестра, проверив показания приборов.
Оливия придвинулась к Грегори и крепко схватила его ладонь. Ее рука была холодная: она постоянно мерзла.
– Скоро ночь, молодая леди, вы бы не задерживались. Шли бы вы домой. И не беспокойтесь – за ним присмотрят, – сказала медсестра и вышла из палаты.
Грегори хотелось задать так много вопросов, а еще больше – рассказать все, что он пережил за последние три дня.
– Ты звезданулся? – из-за спины Оливии выплыл окровавленный Тим. – Хочешь рассказать, как выбивал мне зубы кухонным молотком? Как растворял мое тело в парке? Ты действительно думаешь, что она это так просто примет?
– Грег, боже мой, – на глазах Лив выступили слезы. – Что с тобой стряслось? Когда я тебя увидела, ты был едва живой! Весь трясся, хрипел, что-то говорил. Меня не было всего три дня! Что ты с собой сделал?!
Грегори попытался мычать носом, как будто это что-то значило.
– Сказать, что он делал, душенька? Да там на несколько статей уголовного кодекса бы хватило! Во-первых, убийство…
– Боже, зачем я только затеяла эту ссору. Мне так хотелось оттуда вырваться! Но в первую же ночь одной мне стало так паршиво…
– Представляешь, он воткнул мне в горло эту маленькую херню и говорит такой: «Я тебе помогу»…
– Я звонила, но ты не брал трубку, а потом… даже не знаю, мне стало так горько от твоих слов… Что ты так раздражаешься на мои чувства, на мою заботу о тебе…
– Это еще что! Я его подстебал по поводу мамки, так он схватил чертов молоток…
Грегори снова замычал, но на этот раз в попытке заткнуть Тима, который уселся напротив Лив на корточки и жаловался, как семилетний ребенок.