– Не надо, – она положила руку ему на грудь. – Врачи говорят, что у тебя пневмония и отек легких. Тебе придется здесь надолго задержаться – мы в Ашфорде. Мне пришлось устроить скандал, чтобы они вызвали скорую. Они с тобой обращались, будто ты опасный убийца! Это все папа устроил, я знаю…
Лив приложила ладонь ко рту, пытаясь сдержаться и не заплакать в голос, но ее дыхание говорило о том, что эту борьбу она скоро проиграет.
– О, да! А ведь твой батяня не был с ним столь любезен. Он будто крестный отец в отпуске! Я б не удивился, если он забетонировал ему ноги в тазике и отправил кормить рыб!
– Я тебе звонила. Много раз, но ты не подходил к телефону. Я подумала… – Лив начала тихонько рыдать, – … подумала, что ты с собой что-то сделал. Утром поехала к тебе и застала в доме отца… его водитель… он вынес во двор все твои вещи… Я сразу все поняла…
– Ю-ху! Ты слышал, обмудок? ВСЕ твои вещи! Вынес и сжег вместе с твоей посредственной картинкой!
Глаза Грега округлились. Ему хотелось заорать, сорвать с себя все эти медицинские приблуды, вырвать трубку из горла и в одной казённой ночнушке бежать к дому Стоунов, чтобы прибить этого старого мудака.
– Он говорил, что ты просто ушел… что я тебе больше не нужна… Но я тебя знаю, – впервые она улыбнулась. – Ты так просто никогда не уходишь.
Грегори сжал ее руку, но через мгновение высвободил. Пальцем он изобразил в воздухе ручку и Оливия все поняла. Она полезла за своей сумочкой и, покопавшись там некоторое время, достала своей ежедневник в кожаном переплете и ручку «Паркер», подсунув ее в открытом виде под руку Грегу. Тот написал одно слово: «Люблю». Слезы окончательно победили Лив, она расплакалась и прильнула к нему, поцеловав в обожженную щеку.
– Боже! Вы тут еще потрахайтесь! Это ж больница, – запричитал Тим, встав и всплеснув руками.
– Грег, врачи сказали, что у тебя химический ожог лица и рук. Ты что-то пытался с собой сделать?
– Со мной! Он со мной пытался и сделал! Я тут жертва! Не он! Меня целуй, лярва!
Грегори написал: нет. И чуть ниже спросил: картина?
– Ты про тех жутких детей? Я ее не видела…
Грег написал: большая. И добавил: гараж.
– Я… я не знаю, Грег, – Оливия подуспокоилась и вытирала глаза. – Я лишь поговорила с отцом. Ну как поговорила… мы сильно поругались. Он отзывает из отпуска Берта и Розу, через пару дней они должны вернуться. И он отобрал у меня ключи… чтобы я тебя больше никогда не приводила.
– Наверняка, там были слова «шавка», «свинья» и «наркоман» – ставлю двадцать фунтов!
– В общем, я сегодня переночую в «Премьер Инн» у Хитроу, завтра приеду к тебе, но через два дня мне нужно быть в Лондоне, чтобы кое с кем встретиться. И потом я приеду.
Грег написал: как долго?
– Ох, милый. Врачи говорят, что тебе нужно пролежать здесь не меньше трех недель. У тебя лихорадка, высокая температура и еще бог весть что. Ты был ужасно горячий и… грязный. У меня к тебе очень много вопросов, Грег. Надеюсь, когда эту трубку вытащат из тебя, ты на них ответишь.
– Ооо, дорогуша, я бы не рассчитывал на честные ответы, – Тим встал по другую сторону кровати и рассматривал Оливию.
– Грег, часы для посещений давно закончились, мне пора бежать…
Грегори нащупал тонкую ладонь Оливия и сжал ее. Отпустив, он написал: достань картину. Лив тут же помрачнела:
– Боже, Грегори, ты едва живой и думаешь только о своей картине?
– Не только о картине – там же еще револьвер в морозилке! О нем ты ей напишешь?
Грегори вздохнул. Оливия, снова оглядев его, сказала уже более спокойным тоном:
– Я заберу ее, когда Берт с Розой приедут, хорошо?
Хорошо. Очень даже хорошо. Значит, все это было не напрасно. И Грегори слегка дрожащей рукой вывел корявым почерком: поженимся? Оливия взяла в руки ежедневник и, сощурившись, пыталась разобрать почерк, а потом рассмеялась, как никогда до этого.
– Ох, милый, давай вернемся к этому вопросу, когда вытащим тебя из этой кровати. И из этого чертового графства. Люблю тебя, – Лив поцеловала его в лоб. Убрав ежедневник в сумочку, она направилась к выходу.
– Каков романтик! Ты бы для антуража еще бы в постель обосрался, – заметил Тим, пялясь на удаляющуюся задницу Оливии.
Грегори не мог ответить да и не хотел. Здесь и сейчас, после все этого ада он был наконец-то счастлив.
Надолго ли?