В ответ прозвучал монотонный бубнеж. Безэмоциональный, сухой, формальный. Полная противоположность женскому, с нападающими интонациями – гнев, волнение, страх. Здесь и сейчас идет борьба – за него, за Грегори. Но теплый обволакивающий кокон слишком плотно сжимал его тело.
Прекрати себя жалеть, ничтожество! Каждый раз ты тихонько лежишь в собственной блевотине, пока тебя пытаются вытащить из задницы!
Из вспышки явился силуэт женщины, подвешенной под потолком, которая отчаянно борется за жизнь, вцепившись ногтями в кожаный ремень вокруг ее шеи.
Белесый туман в сознании завибрировал от женского голоса. Реального или воображаемого?
Ты мог что-то сделать. Ты всегда мог что-то сделать, но каждый раз выбирал бездействие. Жалкий никчемный кусок говна. Вечный ребенок, застрявший в своих страхах.
Следующая вспышка породила мужскую фигуру, сидящую за столом. Отец снова пьян. И зол. Он ждал, пока Грег вернется из школы, чтобы наконец-то выплеснуть свою слепую ярость. Жесткая ладонь рассекает воздух, мозг бьется о стенки черепной коробки, а Грег летит на пол. Мужчина хватает его за плечи, трясет, надеясь увидеть его слезы…
Но ты давно понял, что слезы злят его еще сильнее, поэтому лишь безучастно смотришь на его рот. Ожидаешь, когда это закончится, задыхаясь от обиды и боли где-то внутри себя. Сколько раз ты думал вцепиться зубами в его чертов нос. Откусить и выплюнуть ему в лицо, улыбаясь украшенными кровью зубами.
Туман зашелся мелкой рябью, как поверхность воды в лужах при приближении поезда. Все чаще ты стал задерживаться после школы, наблюдая за городскими электричками. Твой друг Амир был рядом, но он не рассказывал о твоей боли взрослым, но разделял ее. Вскоре вы познакомились с мальчишками, которые тоже не нужны были своим родителям. И они угостили вас первым косяком. Ты сильно кашлял, в висках стучало, а Амира вообще вырвало.
Но с этих пор ты понял, как убегать от реальности. Протрезвев, отец неловко просил у тебя прощения. Помнишь, как он говорил? «Прости, парень, я вчера вспылил, но и ты тоже виноват. Зачем ты мне грубишь, когда я выпил».
Ха-ха-ха. Ты всегда был виноват, Грегори. И он просто ждал, пока ты выдавишь из себя: ты меня тоже прости. ТОЖЕ ПРОСТИ! Ха-ха-ха!
Туман обрел физическую оболочку, туго сжимающую его тело. Кокон сплетенных белых нитей, подавленных воспоминаний, невысказанных слов, непережитых эмоций…
Упущенных возможностей, Грегори. Ты только и делал, что упускал возможности. Из-за своей трусости. Поэтому твоя мать кинула тебя, а отец на тебя забил. Поэтому отец твоей женщины унижал тебя. Ведь ты был уже готов слизывать этот чертов виски, чтобы это все закончилось?
– Нет, – прошептал Грегори.
– Что-что? Как будто мышь пискнула под половицей.
– Нет, – тверже сказал Грегори.
Кокон сжался. Белые нити сдавили голову, наказывая за скромное короткое слово. Но на лоб снова легла холодная рука. Успокаивающая, любимая…
Смотри-ка, она здесь. Снова достает тебя из болота твоих неудачных решений. Как тогда, когда вынудила пойти на реабилитацию. Потому что у тебя не хватит сил. Ты слабак, Грегори. Оторвись уже от ее сиськи!
– Нет! Оливия… Оливия…
– Грег, я здесь, – рука сжала его ладонь.
Внутренности кокона запульсировали, нити треснули. Мужской голос в комнате оживился и забубнил с новой силой.
Вспышка. В темноте он сжимает маленький мастихин, пока длинный парень с револьвером и фонариком пытается нащупать Грега лучом света. Ужас и паника сбили дыхание, сковали тело. Луч фонаря бьет в лицо.
И тогда ты совершил свой первый по-настоящему смелый поступок. Как первая обезьяна, схватившая палку и страхом завоевавшая роль вожака. Ты почувствовал силу, отнимая жизнь? Почувствовал, как из его горла брызгами и струями уходила жизнь? Если вдруг забыл – этот момент запечатлел твой белый холст. Это было твое новое рождение. Ты стал новым человеком, способным сотворить шедевр. Сильный, свободный, независимый.
Белые нити высохли и рвались, как ткань больничной ночнушки. В легкие наконец-то проник свежий воздух, сознание прояснялось.
Ты новая версия себя. Человек мыслящий. Время распрямить спину. Осознай себя.