– Ты самодовольный кретин, согласившийся на публикацию в газете после жестокого убийства, – констатировал Тим.
Следующим утром заспанный Грег добрался до галереи. Сегодня она не была столь яркой и многолюдной: может, потому, что это было утро четверга, может, все стоящие картины, включая, конечно, его шедевр, были уже раскуплены. Помимо него и мисс Уилкинс, которая, увидев его, надменно фыркнула и закрылась в кабинете, выставку обходил длинный неряшливый мужик.
– Нет, ты только глянь: он будто переместился из семидесятых! Ему только брюк-клеш не хватает! – тыкнул пальцем в незнакомца Тим.
– Наверное, это художник, который надеется, что его картину кто-то купит, – тихонько ответил Грегори.
– Это патлатый мудак в засаленной одежде больше похож на педофила, – возразил Тим.
– Мне больше хотелось бы знать, где этот чертов журналист, назначивший встречу в такую рань.
Грегори взглянул на свои новенькие наручные часы: репортер опаздывал уже на двадцать минут. Краем глаза он заметил, что второй посетитель почти не смотрит на картины, лишь бесцельно блуждает туда-сюда, поглядывая на него. Но не подходит. Наконец-то, на входе показалась фигура чуть полноватого невысокого мужчины, спешным шагом направлявшегося к Грегори, сжимая ручку небольшой сумки в руке.
– Мистер Бойл! Покорнейше прошу меня простить! Я попал в жуткую пробку, – начал оправдываться Криспин, вытирая маленьким платочком с большого лба. – А вы уже познакомились с моим фотографом?
Он поднял свою ладонь с короткими пальчиками и тут же вцепился нервным рукопожатием в Грега. Рука была потная и горячая. Длинный мужик неспешно двинулся к ним, только сейчас Грега заметил небольшую камеру на его шее, а про себя отметил походку: фотограф двигался, как верблюд по пустыне. Неспешно и уверенно. Как только он приблизился, в ноздрях защекотал резкий запах перегара. Затемненные стекла очков-авиаторов скрывали его глаза. Он не представился и, к облегчению Грега, даже не стал тянуть руку для рукопожатия, лишь слегка кивнул.
– Он не очень разговорчивый, – заметил Криспин, доставая блокнот и диктофон, нервно отбросив сумку в сторону. – Итак, мистер Бойл…
– Просто зовите меня Грегори, – он натянул улыбку вежливости. – Не привык, чтобы меня называли по фамилии.
– Отлично! Тогда зовите меня просто Дэвидом. Итак, Грегори, давайте начнем с конца: расскажите, как вам удалось продать вашу первую картину?
Мужик в очках навел на него фотоаппарат, щелкнул затвором и перемотал пленку. От звука камеры Тим недовольно вздрогнул.
– Признаюсь, для меня это было большой неожиданностью, – начал Грег. – Моя невеста Оливия пока еще Стоун в тайне от меня выставила мою картину. И ее заметил русский бизнесмен, она ему очень понравилась.
– Русский маньяк, которому нравится кровь убитого человека. Такой же убийца, как и ты, мудила.
– И как зовут Вашего первого поклонника, Грегори?
– Юрий Омович… это не конфиденциальная информация? Я, кажется, не спросил, хочет ли он раскрыть свою личность…
– Русские не мелькают в прессе, придурок, только в криминальных хрониках.
– Мы обязательно свяжемся с мистером Омовичем для комментария. Если он откажется, мы не станем указывать его имя в интервью, – улыбнулся Криспин.
Щелк. Мужик с непроницаемым лицом делал свою работу. Грегори то и дело отвлекался на Тима, мерящего шагами огромный холл своими длиннющими ногами. Когда он зашел за спину фотографа, Грег отметил, что они примерно одного роста. Репортер заглянул в блокнот и продолжил:
– Как вам пришла идея написать картину кровью? Какой смысл вы вложили в свою работу?
– Он вонзил мне свою художественную херню в горло! И вытащил, оставив умирать на бетонном полу, – заорал Тим в диктофон.
– Я работал над другим сюжетом, можно сказать, традиционным. И случайно поранился, разбил голову, – Грег потер место, где не так давно еще была ссадина. – Собственная кровь мне показалась чем-то особенным. В тот момент я осознал, что кровь – это носитель жизни в нашем теле…
– Господи! Ты хоть сам веришь в эту херню? Это моя кровь, мудила, моя!
Щелк. Щелк. Щелк. Грег замолчал. Его сильно напрягал фотограф, безучастно наблюдавший за ним в объектив камеры. Только сейчас до него дошло – он не смотрел в объектив. Фотографировал вслепую, не снимая своих чертовых очков. А еще от него разило не только перегаром. Смесь омерзительных запахов аммиака и неделями нестираной одежды.