– Здесь нет выхода, мудила, – прозвучал за спиной голос Тима.
– Тогда как я сюда попал?
Тим скрывается за поворотом, оставляя за собой кровавые следы. Грегори пытается его догнать, но обнаруживает очередной тупик с уродливой картиной.
Щелк.
– Ты никогда не думал, что ты плохой человек?
– С чего мне так думать?
Щелк. Тишина.
Грегори заворачивает за очередной угол и обнаруживает там свою картину. Совсем свежую. Брызги крови только покрыли холст, кажется, они висят в воздухе в нанометрах от холста, волнуются и дрожат, как роса переливается в лучах утреннего солнца. Яркая краска в унылом сером лабиринте бетонной повседневности. От нее исходит особое сияние. И звук. Очень тихий, как будто в соседнем здании скрипач очень долго ведет смычком по тонкой струнке, тянет самую высокую ноту. Свет вокруг нее меркнет, приятная полутьма постепенно обволакивает пространство коридора – эффект позднего закатного солнца.
Он подходит ближе, и капельки крови начинают дрожать сильнее. Магнитятся и отталкиваются друг от друга, как безумные атомы. Своей кожей он чувствует приятное тепло. Не как от солнца или костра летним вечером – скорее, как от тепла материнского тела.
– Ты так ни разу и не говорил, почему твоя мать решила тебя бросить, – сказала картина голосом Тима, артикулируя каждый звук причудливой игрой рубиновых капелек.
– Она не… не бросала меня, – дрогнувшим голосом ответил Грег.
Щелк.
– Твоя мать покончила с собой, зная, что ты совсем скоро вернешься из школы. Она хотела, чтобы ты был первым. Первым, кто увидит ее бездыханный труп.
– Нет! Это не так! ЭТО НЕ ТАК!
Щелк! Картина рухнула куда-то назад, в глубину коридора, отдалившись от Грега. Сам же коридор вытянулся и сузился. За спиной послышался звук перематываемой вручную пленки в металлическом корпусе фотоаппарата. Исходящее от картины тепло тут же сменилось пронизывающим холодом, а стены почти касались плеч.
– Нет, Грегори. Это так, – спокойно продолжал глубокий мужской голос без каких-либо намеков на интонацию. – Ты брошен матерью. Отвергнут собственным отцом. Отвечай!
Щелк.
– Я не плохой человек! – в отчаяньи выкрикнул Грег, и стены сильнее сдавили его плечи. – Мне было одиннадцать лет!
Стены сдавили еще сильнее, тогда Грег, развернувшись боком, побежал к единственному источнику света в абсолютно темном коридоре. Поближе к свету, поближе к теплу. Щелк. Щелк. Щелк. Когда он уже видел бликующие внутренним светом капельки крови на холсте, коридор поменял горизонтальную плоскость на вертикальную.
Грегори полетел вниз, обдуваемый потоком ледяного ветра. Картина стремительно увеличивалась в размерах, с ней увеличивались и кровавые брызги, превращались в огромных бордовых пиявок, облепивших загрунтованное полотно. Перед самым падением Грег закрыл лицо руками.
Хлюп! Приземление вышло необычайно мягким, будто он упал в болото. Так и было, но вместо болотной жижи он лежал в огромной мясистой луже раздавленных пиявок, полностью покрытый кровью. Грег вскочил в ужасе, отряхивая пальцы, к которым прилипли кусочки кожи мерзких существ, шаг вперед, и вот еще одна пиявка с хлюпаньем лопается под подошвой его дорогих оскфордов. Хлюп! Хлюп! Они лопаются так же, как толстые жирные прыщи, – брызгая содержимым на несколько дюймов.
– Должно быть, вам понадобилось очень много крови.
Вкрадчивый тихий голос, пронизывающий до самых костей. Щелк. Ноги Грега сделались ватными, волосы на загривке встали дыбом. Он медленно повернулся, чавкая пиявками под ногами. Высокий мужчина с зализанными волосами и лицом-маской стоял с фотоаппаратом наготове.
Щелк.
Его лицо будто вылеплено из воска. Глаз не видно под темными стеклами очков-авиаторов. Грегори пытается сказать хоть слово, но они бухнут в горле и взрываются, как пиявки под ногами. Изо рта доносится лишь мерзкое бульканье горячей массы, стекающей с нижней губы вспенившейся черной слизью.
Щелк.
Грегори пытается закрыть лицо руками, но какой в этом смысл? Высокий мужик, воняющий мокрыми тряпками, просто ждет. Сколько времени прошло? Кажется, час? Грег опускает руки.
Щелк. Щелк. Щелк.
Беспомощность. Грегори ничего не может с ним сделать. У этих жирных пульсирующих кровью пиявок и то больше решимости и сил. Он развернулся и побежал. Хлюп. Хлюп. Мерзкие красные прыщи лопались с отвратным чавканьем, которые едва ли заглушал щелчки фотоаппарата. Нога наступает на очередной кусок живой плоти, слишком большой, а его содержимое слишком скользко. Нога едет вперед, и он плюхается спиной. Захлебываясь гнилостной мертвой слизью.