— Я не знал, — хриплым голосом отозвался Петерс.
— Разве? — Рейли улыбнулся. — Вы знали, дорогой. Потому как эти бобби были из числа наблюдателей, группа захвата должна была прибыть чуть позже, но у троицы нервы не выдержали, им лично хотелось получить награду от банка, вот они и высунулись, а вы их, как птичек, не умеющих летать: чик-чик-чик! И боевиков спасли, и себя. И скрылись. Даже жену бросили с дочкой. Девять лет прошло. Но для документов такого рода это срок небольшой. Они хорошо сохранились…
Рейли вынул сигару и, не спрашивая разрешения, закурил.
Ящик стола был все еще приоткрыт, и Петерс раздумывал, как ему лучше поступить с этим опасным шантажистом. Раздумья касались лишь одного: какой шум поднимется, когда эта история получит огласку. Рейли все же английский подданный, и просто так замять эту историю не удастся.
— Документы эти, конечно же, у меня не с собой, а в надежном месте, да и я лицо здесь в Москве сугубо официальное, направленное Форин офис. Я две недели назад был у Бонч-Бруевича, у Карахана, из его кабинета мы и разговаривали, так что прикройте ваш ящик стола и выбросьте из головы эти глупости! — улыбнулся Рейли. — Я же не мстить сюда вам приехал, а сотрудничать. И, надеюсь, мы неплохо поработаем. Вы же, как всякий разумный человек, способны к компромиссам. В девятьсот пятом вы легко на него пошли и не испытывали угрызений совести. Ведь так?..
Петерс не ответил, опустил голову. Он давно, с того еще дня знал: прошлое выстрелит в него из того самого револьвера, из которого он расстрелял тех глупых полицейских. Он тогда еще почувствовал странный холодок под сердцем и понял, что судьба не оставит эти убийства безнаказанными. Интуиция передалась ему еще от бабушки, которая умела предугадывать многие события и будущее людей наперед. Что-то передалось и Якову. Он, будучи маленьким, как-то потерял в лесу свою кепку и очень плакал из-за этого. Бабушка погладила его по остриженной головке и сказала: «У тебя будет еще много всяких кепок, не плачь, будет и красивая кепка из черной блестящей кожи. И все будут бояться ее. Только счастья она тебе не принесет…»
Яков хорошо запомнил ее слова. Он тогда не спросил, почему она не принесет ему счастья. Он еще толком не знал значения этого слова.
— Что вы хотите? — устало спросил Петерс, задвинув верхний ящик стола.
— Я уже сказал, вы, верно, забыли. Но я могу напомнить…
— Не надо. Для чего вы приехали?
— Попозже я вам все расскажу, не будем торопить события. Сегодня важно, что мы договорились. Так?
Петерс молчал. Можно, конечно, послать к черту этого щеголя, но, судя по всему, он не блефует, документы у него есть, наверняка то самое письмо-донесение в Лондон о посылке Якова Петерса как специального агента-провокатора, потому что другие Петерс уничтожил собственноручно. Нет и того капитанишки, который с ним работал. А об этом письме Яков Христофорович и не подумал. Можно, конечно, сказать, что делал это специально, чтобы спасти лондонскую группу. Но после его бегства начались аресты, и многих взяли на своих квартирах. Некоторые из той лондонской группы живы до сих пор, некоторые работают даже здесь, возникнет разбирательство, его отстранят, и он повиснет между небом и землей: ни свой, ни чужой. И в немецкой Латвии его не ждут.
— Я не расслышал, господин Петерс, что вы сказали, — поднявшись и стряхнув пепел с сигары, улыбнулся Рейли. — Мы работаем вместе или нет? Не беспокойтесь, я надежный партнер и своих людей не подвожу.
— Работаем, — помедлив, отозвался Петерс.
16
Прошел почти месяц с той поры, когда Каламатиано побывал в гостях у Аглаи Николаевны. За это время его агенты активно заработали, и Пул получал самую обширную информацию о всех сторонах жизни большевиков. Но намеченный канал связи — через дом Лесневских — почему-то не работал. Несколько раз прибегал мальчишка и приносил сведения от Синицына, а горшок с геранью никак не перемещался на левую сторону, и у Каламатиано вроде бы не было формального повода, чтобы повидать Аглаю Николаевну. Ксенофон Дмитриевич понимал, что подполковник это делает намеренно и, возможно, он прав.