Снова объявился Рейли, и Каламатиано договорился о встрече с Локкартом. В конце мая наступили жаркие дни, зелень буйно облепила окна его кабинета, и по ночам он долго не мог заснуть.
«А почему я не могу просто так зайти в гости? — вдруг подумал Каламатиано. — Наверняка у Лсснсв-ских трудности с продуктами, а я в тот первый раз пришел с пустыми руками и просто обязан загладить эту оплошность. Да, так и надо сделать: просто занести небольшую посылочку. И ничего тут такого нет!»
Каламатиано вспомнил, как, сидя за столом, Аглая Николаевна боялась взять лишнюю картофелину и кусок селедки, поэтому он твердо решил занести ей скромный продовольственный подарок. Щедрый Робинс, прощаясь с ним, подкинул и ему кое-что из своих великих запасов, поэтому Ксенофон Дмитриевич вытащил пару килограммовых банок тушенки, две двухсотграммовыс пачки чая, банку кофе, полтора килограмма риса, столько же гречки и две коробки вермишели. Он понимал, что Аглая Николаевна начнет отказываться, но тогда Каламатиано объявит, что это премия за работу сына, обыкновенное внимание его консульства к тем, кто на них работает.
С Локкартом ему удалось договориться на пять вечера. Услышав, что с ним хочет переговорить Сидней Рейли, Роберт сам неожиданно оживился, изъявив несомненный интерес. Каламатиано заговорил о нейтральной территории, предложил даже встретиться у себя дома, но Локкарт быстро все сообразил и сказал, что мешать им никто не будет: Мура уходит на спектакль с Хиксом. Из дому они выйдут ровно в пять. Ксенофон Дмитриевич согласился на этот вариант.
Рейли обещал прийти в консульство в три, не позже. С утра Ксенофон сочинял для своих агентов идиомы, которыми они должны будут пользоваться, описывая те или иные ситуации. Так, вместо слов «германские войска» следовало употреблять понятие «сахарные заводы», количество солдат — количество пудов сахара, Германия как страна — сахарная промышленность. Австрийцы проходили под понятием «металлургическая промышленность». Конфеты, патока, сироп, пастила, карамель, пирожные — Каламатиано так увлекся, составляя новые понятия, что даже рассмеялся, представив себе чекиста, перехватившего такое донесение, где говорится, как уменьшилось количество пудов сахара и совсем пропала карамель (гранаты).
Около часа дня, даже не закончив составления шифрословаря, Ксенофон Дмитриевич спохватился, взял сверток, приготовленный для Аглаи Николаевны, и поспешил на Большую Дмитровку. Уже подходя к угловому дому, он невольно оглянулся и увидел позади человека со шрамом на левой щеке, неотступно следующего за ним.
«Брауде!» — вспомнил он, и его прошиб пот. До подъезда Ясеневских оставалось несколько метров. Еще бы немного, и он вошел бы туда, поднялся, позвонил в квартиру, которую сразу бы провалил. Каламатиано, не сбавляя темпа, пронесся мимо, свернул в Камергерский, а миновав его, вышел на оживленную Тверскую. Как назло, ни одного свободного извозчика. Ксенофон Дмитриевич пешком стал подниматься вверх по Тверской, напряженно размышляя, как ему отвязаться от назойливого хвоста, следовавшего за ним.
Так они спешным шагом дошли до поворота в Столешников переулок. Повернув направо, Каламатиано начал спускаться вниз, снова к Большой Дмитровке. Если он выйдет на нее и снова пойдет к Камергерскому, то Брауде поймет, что его водят за нос.
Ксенофон Дмитриевич резко нырнул в первый попавшийся двор и решительно вошел в подъезд. Сверху слышался шум шагов, кто-то не спеша поднимался по лестнице, шаркая подошвами. Каламатиано выглянул во двор, увидел, как Брауде, оглядевшись, направился к тому же подъезду, куда заскочил он. Кен нырнул под лестницу и затаился. В нос ударило едкой кошачьей мочой, и пришлось достать платок, чтобы не задохнуться.
Капитан вошел в подъезд. Гулко захлопнулась дверь, заскрипели железные набойки на сапогах по каменному плиточному полу. Сверху еще доносился звук шагов. Несколько секунд Брауде выжидал, видимо не зная, что предпринять. Ксенофон Дмитриевич стоял, прижавшись к стене. Сердце его колотилось так, что казалось, этот стук разносится по всему лестничному колодцу. Струйка пота прорезала лицо. Капитан выжидал, точно зная, где находится преследуемый им грек. Брауде ничего не стоило теперь расправиться с тем, кто доставляет ему столько хлопот. Пристрелить или просто избить. Жаль, что Каламатиано не взял трость. Он неожиданно нащупал в кармане коробочку с красным перцем, подаренную Синицыным, и сжал ее в руке. Ефим Львович все знает наперед, и если Ксенофон Дмитриевич сегодня спасется, то только благодаря ему.