Форст предпринял последнюю атаку. Он вложил в неё всё, что у него было. Всю ненависть, всю боль, отчаяние, злость, ярость. Он опять воплощался в то страшное существо с горящими зелёными глазами. Последний удар. Не надо никого жалеть, не осталось тех, кто достоин жалости. Нужно уничтожить всё, забрать с собой как можно большее количество нелюдей…
— Граф? — Илла округлила глаза, увидев бездыханное тело. — Что с ним?
— Он в забытии, — ответил один из улусов, в странных цветастых одеждах, что стоял подле лежащего Форста, грузно опираясь на резной посох. — Между этим миром и иным. Лишь ты можешь его спасти. — Хотя он и говорил на Южном наречии Общего языка, но смысл его слов понять было трудно.
— Я? — Опешила девушка. — Но… как? Я не умею врачевать. Может быть, вы дадите какие-нибудь лекарства, травы, настои?
— Всё, что было в наших силах — мы сделали. Ты спасёшь его. — Настаивал улус.
— Как я это сделаю? — Илла стояла возле тела арима, не зная, что и предпринять.
— Говори с ним, не давай ему уйти. Ты для него словно якорь. Не даёшь ему подняться выше, воспарить к небесам, но и не позволяешь ему опалить крылья, предотвращаешь его полное падение. Он всегда вернётся к тебе по этой нити, что соединяет ваши судьбы. Чем выше будешь ты, тем большего результата достигнет он. Помоги ему. — Вновь, запутал её улус. — Вы связаны, я это вижу. Он всегда будет тянуть тебя за собой вверх. Он поднимет тебя, он поможет. Но и ты помоги ему. Нить, что соединяет души, ещё очень тонка, укрепи её. Но будь осторожна. Связь должна быть гибкой и прочной, устойчивой к разрыву, иначе она попросту закостенеет. Станет палкой погонщика. Этого он не примет.
Речь улуса становилась отрывистой, фразы короче, паузы длиннее. Илла только сейчас заметила, как осунулось его лицо, пропал вызывающий блеск в серых глазах, присущий всем улусам. Он уже не опирался на посох, но просто висел на нём.
— Это ни один человек не примет. — Тихо закончил он свою речь, и его тут же подхватил под руку другой улус, с таким же головным убором, украшенным цветными перьями. Он тоже плохо передвигался, но опираясь друг на друга, они довольно бодро поковыляли в сторону хижины.
А к ней подошёл Той. Испуганный, с влажными глазами, на лице читались переживания за своего названного брата.
— Что сказать шаманы, госпожа? — Голос его, обычно яркий, звучал надтреснуто, сухо, будто он провёл в пустыне без воды пару недель.
— Они сделали, что могли, и теперь его жизнь в моих руках. — Отстранённо произнесла Илла. — Велели разговаривать с ним.
— Тогда почему ты ещё не разговаривать? — Искренне удивился Той.
День первый.
— Я… Я не знаю, что нужно говорить. Они все твердят о том, что только я смогу вам помочь, граф, но я понятия не имею, как это сделать. Я этого не умею. Чем может мужчине помочь девушка восемнадцати лет отроду? Вы, ведь, даже не ранены. Я бы перевязала вас, я умею, но этого не требуется. Они хотят, чтобы я сидела тут и разговаривала. Мне не верится, что это может помочь…
День третий.
— Мой привет вам, сэр Форст. Это снова я, уже третий день. А вы всё так же лежите и не реагируете. Я еле различаю ваше дыхание. Грудь почти не вздымается, а тело стало бледным, слишком бледным. Я не знаю, сколько вы ещё так проживёте. Мне уже осточертело сидеть тут дни напролёт и только и делать, что говорить самой с собой. Вы же даже пошевелиться не можете. Может быть уже и никогда больше не встанешь…
День одиннадцатый.
— Здравствуй, Форст. Я опять пришла. Женщины закончили уход за тобой, и меня впустили. Я тоже ухаживаю, но иногда они меня прогоняют, чтобы помыть тебя. Боятся, что я увижу тебя голым. А я уже видела нагих мужчин, тех же братьев, и ты ничем от них не отличаешься. Если ты меня слышишь, вставай. Вставай, и я буду для тебя делать всё, что захочешь, ну, в пределах разумного, конечно. Ты только вставай. Я помню, как ты смотрел на меня на корабле, а я вела себя, как дура. Во дворце кокетство — неотъемлемая часть этикета, но тут… Тут можно быть самой собой. Ты, ведь, тоже мне понравился. Мы могли бы начать общаться не как благородные дама и кавалер, но как девушка и юноша. Ты только проснись, я обещаю, что мы с тобой…
День двадцатый.
— Шаманы сказали, что надежды почти не осталось. Пошла уже третья неделя, но ты так и не пришёл в себя. Я начинаю подозревать, что тебе на меня наплевать. Наши свидания проходят как-то странно, ты не находишь? Ты всё время молчишь, а я говорю с… почти умершим… Боги, что я говорю! Нет, конечно же, ты жив, милый Форст. Просыпайся, ты хороший, ты не можешь умереть вот так, не сказав ни одной колкости мне на прощание! Не уходи! Я ещё должна тебя отвести в Золотую Рощу, там очень красиво. Я покажу, где в детстве пряталась от слуг, там нас никто не найдёт, даже Смерть…
День двадцать седьмой.
— Наверное, всё действительно зря. Все эти дни прошли напрасно. Можно было бы уже достичь Тарканны, послать весть родным, пара дней и я была бы уже дома, в родном замке. Но… Нет. Я не жалею. Ты меня спас из рук урода под человеческой маской, я тебе очень благодарна за это. Но я представить не могла, что, описанные в романах судьбы прекрасных дам повторю я. Мне было смешно, когда читала про то, как уважаемая леди влюблялась до безумия в своего спасителя, даже если он был не очень красив, дурно пах и донельзя не воспитан. Ты же поломал все стереотипы. И манеры есть, и природой не обделён, и не несёт от тебя, как от загнанной лошади…
День тридцать пятый.
— Сегодня ты выглядишь лучше… Ах, кого я обманываю? Не думала, что я когда-нибудь это скажу, тем более мужчине на смертном одре, но… Наверное, я влюбилась. Отец говорил, что я почувствую, что такое любовь сразу, как только это чувство проявит себя. И даже не зная, что это, я всё равно пойму. Он оказался прав. Я поняла. Форст, я поняла…
Сон. Тягучий будто дёготь. И такой же тёмный. Туман в голове, неясные тени, странные голоса… Голос. Один. Девичий. Илла… Темнота, вдруг, отступила. Прекрасная девушка, дочь благородного герцога. Красивая, хоть и взбалмошная девица. Илла… Ещё чуть-чуть и проявится свет. Вновь этот голос. Будто ручеёк журчит. О чём она говорит? Кажется, зовёт кого-то. Меня? Почему меня? Кто я ей? Надо посмотреть, чем она занимается.
Форст приоткрыл глаза и увидел рыдающую Иллу у своего, лежащего тела.
— Почему ты плачешь? — Хотел было спросить арим, но язык его не слушался.
— Потому что я люблю его! — Отозвалась девушка.
Северянин несколько опешил от подобного ответа и не нашёл ничего лучше, чем спросить.
— Кого?
— Форста, кого ещё? Что за глупости! О чём я думаю, его, ведь, уже почти нет…
— Как это нет? Я есть.
— Что? Кто это? — Вскинулась девушка.
— Это же я! — Воскликнул Форст, но своих слов не услышал.
Илла подняла покрасневшее заплаканное от долгих слёз лицо, и увидела открытые глаза Форста, в которых читались и радость, и удивление, и ещё множество чувств.
— Форст! — Бросилась он на шею к возлюбленному. — Форст! Как я рада, ты меня напугал, ты всех напугал! Ты себе не представляешь, как я рада, что ты очнулся! Я сейчас, я позову шаманов, я быстро.
Она выскочила из хижины, распахнув ткань, закрывающую их от взглядов снаружи, и надоедливых насекомых. Повеяло прохладным ветерком. Чистый воздух, свежий, влажный, будто после дождя. Арим смог повернуть голову и увидел сквозь приоткрытый вход зелень вечноцветущих южных растений. Куст прямо сейчас набирал цвет, формируя большие белые бутоны. Ещё два-три дня, и он распустит соцветия, показывая эту красоту своему отцу — солнцу. Мол, вот какие у тебя дети, гордись. И он будет гордиться.
— Пять тысяч иглобрюхих каракатиц, Форст! Ты жив! Я всё равно тебя высеку, как и настаивал сэр Дорн, как бы ты не отнекивался фразами, о том, что ты ещё не выздоровел. — Забежал, срывая занавес, Корвус. — Уберите эти тряпки отсюда, дышать же не чем! Теперь я понимаю, почему ты валялся здесь при смерти.