Открыв глаза, Мируэль увидел сырую камеру, а в ней перед собой подвешенную на цепях собственных кандалов месхийку. Её грудь еле вздымалась. Вероятно, когда её обезвреживали, ей точно сломали пару рёбер. На её запястьях выступила кровь. Кандалы под тяжестью веса прорезали кожу. Эйас, придя в себя, слегка подняла голову, пытаясь мельком осмотреть помещение. Увидев, что она пришла в сознание, тюремщик тут же вылил ушат соленой ледяной воды на голову. Стиснув зубы, Эйас нахмурилась. Ранения, оставленные прежде, проявили себя с новой силой. Ощущение было не из приятных. Кожа, покрытая ссадинами, в сочетании с соленой водой действовала действительно отрезвляюще. Не говоря уже о ранении, что накануне оставил ей Мируэль.
—Ты, наверное, хочешь пить? Кто я такой чтобы не уважить желания знатной госпожи! — невысокий месхиец с обезображенным лицом расхохотался.
—Почему ты молчишь? Не слышу благодарности. — тюремщик ударил подвешенную месхийку по лицу жестяным ведром.
– У знатных господ не принято благодарить за помощь?
Сидящий на сыром полу Мируэль удивленно таращился, наблюдая за развернувшейся сценой. Он не мог и подумать, что эти демоны станут так относиться к себе, подобной девушке, да еще и из императорской семьи. Не зря этих ублюдков зовут демонами. Не имея понятия, сколько он пробыл без сознания, Мируэль уставился на висевшую девушку. Он мог видеть только ее изувеченную спину и окровавленные бинты, которые кое-как прикрывали её грудь.
Послышался слабый голос девушки:
— Спасибо. — Эйас криво улыбнулась и вновь опустила голову, безвольно повиснув на кандалах. Физическая боль, кажется, не была дня нее чем-то новым. Сопротивляться или дерзить смыла не было. От смерти её это не убережет, а лишь сильнее раззадорит тюремщика. Да и девушка, в общем-то, не имела привычки дерзить, хоть и совершенно не помнила, кто привил ей эту черту. На деле Эйас в целом мало что помнила о том, как жила до того, как Ренар появился в её жизни, хотя теперь, из-за использования способности, она не помнила и того, как именно он стал ей служить. Её пугало лишь то, что однажды она может и вовсе забыть о всём проведенном с ним времени. Хотя это "однажды" похоже, уже точно не наступит.
Прошлое было загадкой, но чувства и шрамы, оставленные на теле, подсказывали, что те времена явно были не такими беззаботными. Хотя, конечно, то, что еще оставалось в памяти, отнюдь нельзя было назвать хорошими временами. Но в этих воспоминаниях был её единственный друг, и без его поддержки жизнь Эйас была бы похожа на бесконечную пытку. Все же именно Ренар научил её всему, что она знала, и был единственной опорой в жизни. Лишь отпустив его, она могла хоть как-то отплатить за такую доброту и теплоту, что он давал ей, не прося ничего взамен. Но, прощаясь с ним, казалось, что последняя надежда насовсем покинула Эйас, оставив на своем месте одну лишь ноющую пустоту.
Хоть прошлое и было расплывчато, будущее свое Эйас знала достаточно чётко, прекрасно понимая, что все, что случится до казни это лишь легкая передышка перед настоящим ужасом, который терпеливо ждёт её в безвременьи.
Дни сменяли друг друга один за другим, и очень быстро, Не видя абсолютно никакого солнечного света, девушка вовсе перестала их считать. По сравнению с ней, к счастью Мируэля, ему доставалось от тюремщика явно меньше внимания. Особое отношение к своей персоне, как Эйас позже поняла, было связанно с тем, что она принадлежала к знатному роду. Тюремщик, никогда не имевший благ знатных господ, просто ненавидел девушку за блага, которые та, по его мнению, могла иметь. Да и ко всему прочему, он считал Эйас всего лишь изнеженной девицей, строящей из себя невесть что.
Когда тюремщик уходил, Мируэль пытался скрасить страдания девушки рассказами из своей жизни, не давая её погружаться во тьму собственных мыслей. Однако его собственные силы к концу приблизительно второй недели практически полностью исчерпали себя. А за излишнюю болтливость тюремщик выбил ему большую часть зубов. Говорить он продолжал, но уже не с таким энтузиазмом.
Тюремщик же, почувствовав вкус крови, кажется, уже не мог остановиться и, прикрываясь допросом, измывался над пленниками целыми днями, отдавая большее предпочтение месхийке. Особенно сильно его раздражало отсутствие реакции девушки. В своем яром желании сломить волю пленницы он с каждым разом был все более безжалостен, практически теряя голову от вседозволенности. Разве была бы у жалкого тюремщика вроде него, возможность еще раз почувствовать такую власть над кем-то? Все же должность тюремщика у месхийцев была чуть ли не самой бесполезной, ведь пленных в Ферсте не брали, а уровень преступности был настолько низок, что наличие темницы казалось просто неудачной шуткой. Неудивительно, что, едва почувствовав вкус власти, тюремщик и вовсе потерял голову.