— Ну, теперь-то хоть развяжешь? — спросил уже без всякой надежды Макар, когда понял, что Эл кончил и лежит на нём просто так. Рук своих он уже практически не чувствовал.
— Конечно, — поспешил наконец-то выполнить обещанное Элек.
Ещё минут пять или того больше Гусев ощущал себя беспомощной куклой — руки его не слушались, потом их адски кололо, но они начали с трудом двигаться, а когда он в итоге полностью овладел своим телом, то обнаружил себя уже сидящим на диване, одетым и полностью отчищенным во всех местах. Громов успел даже обработать ему перекисью все ссадины и царапины, а на колени прилепил бактерицидный пластырь. Сам Эл сидел теперь рядом, сосредоточенно мял в руках какую-то тряпку и боялся поднять на Макара глаза. Возле, на журнальном столике, дымился только что принесённый им чай с лимоном. Макар посмотрел на это всё, вздохнул тяжко и передумал сегодня бить Громову морду.
— Ну, давай, что ли, поХоворим, Электрон… — сказал Гусев, даже боясь предположить, чего ещё от этого чудика можно ждать.
— Угу, — не поднимая головы, кивнул Элек и перестал теребить в руках накрахмаленную салфетку. — Спрашивай.
— Хм. Ну, расскажи мне, падла, когда ж ты так скурвиться успел?
— Ты про фотографию? — быстро глянул на Макара Эл и отвернулся. — У меня выхода другого не было. Одни мои слова не очень убедительны. Ты ведь знаешь, я делаю это всё из-за Серёжи. Ты опасен для него, Макар, — Эл всё-таки нашёл в себе силы посмотреть Гусеву прямо в глаза.
— Эл, я тебе уже сколько раз Ховорил, я не собираюсь тащить СыроеХу в койку. У него девка есть, и мы оба с тобой видели, с каким азартом он её драл. Думаешь, я такой дебил, шо после этого буду к нему яйца подкатывать?
Гусев решился хлебнуть чая и чуть не расплескал всё на себя — руки до сих пор дрожали.
— Ох ты ж бля! — выругался Макар и со звоном поставил чашку на место. — Не будь такой сукой, Эл, не мешай мне с ним дружить. Мы друзья, Эл, просто друзья, — с нажимом сказал Макар, внимательно посмотрев на Громова.
— Мой брат не должен дружить с шлюхой! — с едва сдерживаемым отчаянием выкрикнул Элек.
— Да шо ж ты заладил всё: «Шлюха, шлюха!» — Макар не выдержал и вскочил со своего места. — Шо ж ты сам эту шлюху ебёшь и в хвост, и в гриву и не морщишься?
— Макар… — немного успокоившись, сказал Громов и тоже встал. — Послезавтра мы уезжаем на сборы… — Эл набрал побольше воздуха в лёгкие, чтобы его голос звучал твёрже. — И там ты тоже будешь со мной. Не знаю ещё как, но, думаю, это будет возможно. И… — Эл вдруг замолчал.
— Что «и»? — поинтересовался Гусев, уже чисто из любопытства пытаясь угадать, какую ещё пакость придумал для него Громов.
— Я больше не буду тебе платить, — твёрдо сказал Элек.
— Чего? — не поверил Макар: Эл не просто ссучился — он же ещё и жмотом стал!
— Я больше не буду тебе платить, — с металлом в голосе повторил ему Громов. — Потому что ты для меня — не шлюха. Всё. Иди домой, Макар, скоро придут мои.
***
Эл сидел на диване в своей комнате, смотрел на недопитый Макаром чай и думал, что надо бы пойти в ванную, заняться плёнкой. Пока, действительно, профессор с Машей не пришли. А завтра напечатать фотографии. И тогда уже перед отъездом ему будет, что предъявить другу.
«Ты — мой друг, Макар, — с горечью думал Громов, развешивая на просушку плёнку. — А я — твой. Всё равно, чтобы не случилось… Потому что с кем же ещё дружить шлюхе и извращенцу, как не с сукой и падлой? А Серёже не надо лезть в эту грязь, он слишком хороший… Для нас обоих».
Элек вернулся в комнату и допил давно остывший гусевский чай. Потом крикнул Рэсси и пошёл на вечернюю прогулку. В парке спустил собаку с поводка и, пока она делала свои дела и радостно носилась взад-вперед, не спеша бродил по дорожкам, бережно поглаживая пальцами намотанную на ладонь брезентовую ленту. Ещё недавно на этом самом поводке Эл «выгуливал» по раздевалке спортивного комплекса «своего Гуся». Гусь недовольно шипел и бил крыльями, но всё же позволял проделывать с собой такие штуки, от одного воспоминания о которых у Громова вставал член. Эл затряс головой, пытаясь отделаться от неуместных мыслей, но вместо этого начал вспоминать ещё более откровенные моменты их с Макаром общения.
И самым интимным из них был не первый настоящий секс, который случился у него сегодня, не то, как Гусев старательно отсасывал ему все эти месяцы и даже не их выходящие за рамки всякого приличия игры. Самым-самым была та ночь, когда первый и единственный раз они спали вместе. Спиртное сняло запреты и условности с обоих, но Эл пил мало и запомнил всё с поразительной точностью. Макар тогда много рассказал ему о своей жизни, о любви к Серёже, которая ему давно уже в тягость, но от которой у него никак не получается избавиться, о тоске и чувстве вины, так и не покинувшем его с момента самоубийства Мити, о том как он скучает по Денису и считает его предателем, хоть и предал тот только себя самого. О том как, пытаясь забыться, начал шляться по общественным сортирам, потому что такому человеку, как он, там самое место, и надо уже наконец это признать. Про свои походы на плешки и людей, которых встречал там, Макар тоже рассказывал — удивлялся тому, что, оказывается, они вовсе не самое дно общества, обычные в общем-то мужчины, хотя и шлюх среди них тоже хватает. Ну да не ему их судить… А потом внезапно сказал:
— Эл, поцелуй меня! Пожалуйста… в губы… Если я не совсем противен тебе.
Макар произнёс это, не сделав в его сторону ни малейшего движения, даже не взглянув на Эла. В голосе не было и намёка на страсть. И Эл понял, что может выполнить его просьбу. Он изменился, страх насилия со стороны мужчины исчез. Теперь Элек сам может решать, что и как ему делать или, наоборот, не делать с парнем, любая близость с кем бы то ни было будет под его контролем. Эл осторожно развернул к себе лицо своего друга и, едва касаясь, дотронулся губами до его рта. Макар не ответил на поцелуй, по-прежнему не проявил никакой инициативы, только смотрел на него широко раскрытыми глазами. От осознания этой пассивности, слабости физически сильного человека, готового добровольно ему подчиниться, Элека бросило в жар. Острое возбуждение накатило с такой силой, что все посторонние мысли разом вышибло из его головы. Ничего больше не существовало вокруг для Эла, кроме губ, в которые он впивался как одержимый. Такого помешательства и жажды обладания он не испытывал даже с Зоей. И уж конечно же, сам ни за что не выпустил бы Макара из своих рук, если бы…
— Митя, Митенька, прости меня…
Всего лишь несколько слов, набатом ударивших в уши, и возбуждение уходящей волной схлынуло прочь, обнажив нервы, и по ним тут же ударила чужая боль, выносить которую, как и игнорировать, Эл был не в состоянии. Он не должен был видеть эти слёзы, слышать не предназначенные ему слова, но он видел и слышал, а что самое ужасное — в тот момент Эл больше всего на свете хотел быть тем самым Митей.
— Митя, хочешь, я всё время с тобой буду? Только прости меня!.. Прости… Ты ведь жив, да? Жив, Митя?
Слова друга душили и выворачивали на изнанку, выжимая из Эла слёзы, показывать которые было больно и унизительно, а удержать в себе — не реально. Ни одна из этих постыдных капель не упала вниз — все они были пойманы чужими губами, такими мягкими и нежными, что у Эла перехватило дыхание.