— И ты тоже меня… прости. Я же ведь люблю. Тебя, — Эл не сразу понял что он сказал, признание вырвалось само.
Уже утром, выспавшись и протрезвев, Элек прокрутил в голове события минувшей ночи и пришёл к выводам, которые считал верными до сих пор: между ним и Гусевым есть связь. И он действительно любит Макара, как друга, разумеется. А ещё, они оба психи, если уж называть вещи своими именами. И именно поэтому понимают друг друга и могут друг другу помочь.
Громов свистнул Рэсси, пристегнул поводок к ошейнику и повернул к дому — папа с Машей наверняка уже вернулись, плёнка высохла, можно даже успеть напечатать фото сегодня.
Весь следующий день Элек мучился и не находил себе места: шантаж — не самое приятное занятие, и, хотя шёл на такой шаг Громов не впервые, только сейчас у него в руках оказался настоящий компромат. Чёрно-белая фотография получилась чёткой и качественной — любой знакомый с Гусевым человек сразу же без труда признал бы на ней Макара. На фото хорошо вышли все важные детали: капельки крови на царапинах под шипами строгого ошейника, связанные за спиной руки, веревка на ногах (Эл специально встал при съёмке чуть сбоку, чтобы всё попало в кадр), всё ещё возбуждённый член. Только сперма на лице была заметна плохо, но Эл решил и этот вопрос — увеличил фото, оставив на нём только лицо своей «жертвы»: тут уж ни у кого не останется сомнений, что это за белые капли у Гуся на губах и щеках.
Эл смотрел на готовые снимки и утешал себя мыслью, что никто, кроме них с Макаром никогда не увидит его сокровище. Да, эту грязную порнографию он воспринимал именно как сокровище, свой личный трофей. Эл не соврал, когда съязвил разозлённому мерзкой выходкой Гусеву, что собирается дрочить на этот снимок. Будет, обязательно будет и уже проделал это, как только фото были готовы. Но он лучше умрёт, чем покажет фотографию родителям Макара или одноклассникам. Только Серёже, и только в самом крайнем случае, который, как надеялся Эл, никогда не наступит.
Со всеми обвинениями, которые вчера в пылу ссоры бросал ему друг, Элек был полностью согласен. Да, он — последняя курва, сука и тварь. Но Макар будет с ним как раз благодаря этому. Потому что сам считает себя недостойным нормальных отношений и внимания хороших людей человеком. Он добровольно будет лезть в грязь и терпеть унижения, пока себя не простит. Этого не изменить. Элек бессилен что-либо сделать в сложившейся ситуации. Кроме одного — самому стать тем, кто будет причинять боль, унижать и наказывать. Макар слишком дорог ему, чтобы Эл мог позволить ему стать одноразовой игрушкой (которую и поломать-то не жалко) в чужих равнодушных руках. Пусть уж друг получит то, в чём так нуждается, от человека, который любит его и будет беречь.
За последние месяцы у них с Гусевым сложились особые отношения — в отличие от Макара Эл это осознавал чётко. И собирался сделать всё, чтобы их сохранить. Но вот что касается денег, то вовсе не попытка сэкономить папины средства толкнула Громова на этот шаг — перестать платить Гусю. Первый раз, предложив деньги, он просто хотел побольнее уколоть Макара, опустившегося до банальной проституции. Однако, очень скоро добился прямо противоположного — друг всё больше увязал в этом занятии, пусть и клиент у него теперь был только один. Психология шлюхи, готовой за небольшое вознаграждение исполнить любой каприз «работодателя», была глубоко противна Элу, было горько сознавать, что он сам способствует моральной деградации человека, к которому так привязан. Кроме того, Макар должен перестать закрывать глаза на правду — это не он за деньги выполняет извращённые прихоти Эла, Это Эл бесплатно удовлетворяет нездоровые потребности Макара.
***
Обычно на спортивные сборы юных хоккеистов провожали только родители, но в случае Элека каждый раз собиралась вся его родня в полном составе: папа, Маша, биологический отец, тётка и, конечно же, любимый братик. Вот и теперь перед посадкой в автобус вокруг Громова образовалась небольшая толпа из чадолюбивых родственников. Они всё никак не могли успокоиться, обнимали Элека, говорили ему какие-то напутственные слова, просили почаще писать и всё такое в том же духе.
Большинство других спортсменов уже вырвались из цепких рук заботливых предков и счастливо взирали на родных из автобуса. Макар тоже уже распрощался со своими и сидел у окна, застолбив сумкой соседнее место для Элека. Ни с кем из команды Гусев не болтал, бросал на Эла и его компанию тяжёлые взгляды, всем своим видом давая окружающим понять, что сегодня он не в духе, и лучше к нему не лезть.
Серёжа стоял рядом с Элеком, теребил брата за руку, кусал то и дело губы, вздыхал и вместо нормального разговора общался с ним намёками:
— Ну… в общем… это… Ты же меня… ну, не осуждаешь?.. — тихо, чтоб не слышал никто из близких, в который раз спросил Сыроежкин.
— Всё в порядке, Серёжа, тебе не о чем беспокоиться, — успокоил его брат, крепче сжав Серёжину руку.
— Но он же не знает? А? — с надеждой посмотрел Серёжа на Элека, а потом жалобно — на сидящего в автобусе Макара. — Чего он так?
— Конечно, не знает. И не узнает, я же тебе обещал. Просто не выспался, наверное.
— Мне так плохо, Эл, ты не представляешь!.. — вместо того, чтоб успокоиться, пожаловался Сыроежкин.
— Это пройдёт. Со временем. Просто меньше думай… Всё будет хорошо, — Эл обнял брата и хотел уже закончить разговор — пора было идти садиться.
— А может, может… сказать? Сам скажу ему, а? — Серёжа выпутался из его объятий и дёрнулся в сторону автобуса.
— Нет! Стой! — тут же рассердился Элек и схватил брата за локоть. — Хуже сделаешь.
— Ну хоть попрощаюсь! Ещё раз… — вырвался Серёжа и в два счета вскочил в салон.
Протиснулся сквозь заваленный сумками проход, подошёл к месту, где сидел Макар, и сел на краешек соседнего сиденья
— Гусь, я это… Я хотел сказать… — начал Серёжа и осёкся.
Друг молча взглянул на него, даже не улыбнулся, только уголок рта нервно дрогнул некотором подобии ухмылки. Серёжа почувствовал, как внутри у него всё сжалось болезненно и оборвалось. Дышать почему-то стало тяжело.
— В общем, прости меня, если что не так… Я не хотел.
— Чего не хотел, СыроеХа? — устало спросил Макар и сунул во внутренний карман своей летней куртки какой-то конверт, который до того вертел в руках.
— Ничего… не хотел, — с трудом произнёс Сыроежкин. — Можно хоть обниму тебя? Всё-таки почти месяц не увидимся, — эти слова он смог только прошептать.
Макар ничего не ответил, отвернулся на секунду к окну, а потом обнял и до хруста в суставах прижал Серёжу к себе.
— Иди уже, СыроеХа. А то увезут тебя, и придётся вместо Эла в лагере пахать. Надорвёшься, — сказал Макар и откашлялся.
Серёжа, словно заворожённый, развернулся и пошёл к выходу.
— Всё хорошо? — обеспокоенно спросил Элек.
Серёжа медленно кивнул.
— Ну, пока тогда, — Эл обнял брата, потом расцеловал родителей и наконец-то сел в автобус.
***
— Что молчишь? — показательно равнодушным тоном спросил соседа Элек.
Они уже минут срок ехали по трассе, и Макар всё это время сидел, будто воды в рот набравши. Смотрел в окно и Эла демонстративно игнорировал. Но, что особенно забавляло Громова, место рядом с собой для него приберёг.
— Я с курвами не общаюсь, — выдержав паузу, процедил сквозь зубы Гусев.
— Неужели я такой плохой фотограф, и моя фотомодель не довольна результатом? — беззлобно съязвил Эл.
Конверт с отпечатанными снимками он сунул Макару в руки, как только они прибыли на место сбора для отправки в лагерь.