— Заткнись, Эл, прошу тебя, не нарывайся.
— А то что? — специально поддел его Громов.
— Дам в Хлаз, — с нажимом сказал Макар, сжал кулаки и всем корпусом развернулся к собеседнику — удостоил таки наконец его своим вниманием.
— То что дашь, я не сомневаюсь. Только в глаз мне не надо — я не извращенец. У тебя для этого есть более подходящие части тела, — тихо сказал Элек, наклонившись к самому уху Гусева, и незаметно для окружающих погладил его колено.
— Эл, серьёзно, — неожиданно смягчился Макар. — Я тебе ни в чём не откажу, ты мне нравишься, и денеХ мне твоих не надо. Хочешь, я тебе всё верну? До копейки! Я не тратил, честно… Только прекрати требовать от меня порвать с СыроеХой, Эл, будь человеком!
— Прости, но именно этого я сделать не могу, — покачал головой Эл и отвернулся.
Элеку было на самом деле больно так жестоко поступать с Макаром, и в других обстоятельствах он бы ни за что не стал требовать от друга таких жертв, да и Серёжины дружеские чувства пощадил бы. Но ситуация изменилась, и Эл вынужден был в корне пересмотреть своё отношение к дружбе брата с Гусём.
На прошлой неделе был День рождения Серёжиной мамы, соответственно, его, Эла, тётки. На даче у Сыроежкиных собралась тогда вся семья, которая с некоторых пор включала в себя и Громовых. Эл ради такого дела даже тренировку в Интеграле пропустил: не столько ради семейного застолья, сколько ради брата — он этим летом со своим хоккеем Серёжу почти и не видел. Серёжа Элу очень обрадовался, весь день, пока праздновали, буквально не отлипал от него, ходил по пятам и, как успел заметить Элек, отчего-то нервничал. А поздно вечером, когда уже все легли, пришёл, сел на кровать к Элу и взволнованно прошептал:
— Эл, у меня беда случилась… Я не знаю, что делать даже… Только тебе могу рассказать.
— Ты же не болен? — испугался Эл, обнял брата и постарался отогнать от себя мысли о всяких жутких болячках, каких только ему доводилось читать и слышать.
— Нет. Хотя… может, и да. Я не знаю, — растерялся Серёжа. — В общем, Эл, ты, главное, только не говори никому, родителям там, профессору своему… Иначе — всё, кранты мне!
— Не скажу, конечно, — стал заверять его ещё больше запаниковавший Эл. — Если только это твоей жизни не угрожает.
— Не угрожает. Вроде, — печально вздохнул Серёжа и опустил голову. — Но мне от этого не легче. Короче, Эл, я влюбился…
— Влюбился? — Эл в первый момент и не понял, что в этом такого страшного, только потом догадался. — А-а, это не Майка, и ты ей не нравишься, так?
— Не Майка, Эл, совсем не Майка, — чуть не плача, подтвердил Серёжа. — Ты только обещай, что не отвернёшься от меня?
— Не отвернусь, Серёженька, обещаю, — еле шевеля губами, сказал Элек, зарывшись носом в Серёжину макушку. Он уже почти знал, что именно услышит, и до последнего надеялся, что ошибается.
— Эл, я влюбился… — дрожащим голосом сказал брат. — Я люблю… Давно люблю, на самом деле… просто, боялся… себе признаться… В общем, Эл, это… — Серёжа на секунду замолчал, собираясь с духом, жалобно посмотрел на брата и наконец выдал: — Это не Майка, Эл… и вообще, не девушка! Это — Макар… Я люблю Гуся, Эл! Что мне делать?
========== 20. My Baby Shot Me Down ==========
Вернувшись на дачу после проводов брата в лагерь, Серёжа ещё несколько дней не мог прийти в себя: дела не делались, развлечения не радовали. Из рук всё валилось, на речке было скучно, в посёлке всё надоело, письмо Майке, начатое ещё неделю назад, дописываться никак не хотело. Даже шашлыки, которые нажарил приехавший после рейса отец, были какие-то безвкусные. Тоска, да и только.
В один прекрасный день Серёжа поймал себя на том, что чисто автоматически считает по календарю дни до осени — никогда ещё лето не было ему настолько в тягость. А всё потому, что за время летних каникул он почти не видел Макара. Гусь и до отъезда на сборы был вечно занят на своих тренировках, а когда Серёжа, с большим трудом дозвонившись до него, позвал друга к себе на дачу в любое свободное для него время, тот отказался. Даже благовидную причину не потрудился придумать, сказал: «Не могу, Сыроега, извиняй». Серёжа потом два дня, как в воду опущенный, ходил, всё понять пытался, что же он не так сделал, за что Гусь его теперь видеть не хочет? Потом приехал Эл, объяснил, мол, у Макара же ещё бабка под присмотром, а говорить он об этом не любит, так что, братик, не бери в голову — у Гуся свои заскоки. И вообще, у Макара, как у любого нормального парня его возраста, кроме хоккея и родственных обязанностей ещё и личная жизнь имеется. И посоветовал Серёже не быть эгоистом и оставить друга в покое. Серёжа тогда впервые в жизни ощутил на собственной шкуре, что значит «удар ниже пояса».
У Макара — и личная жизнь! В голове не укладывалось. Хотя, казалось бы — дело житейское, чего удивляться-то и тем более паниковать? Но Сыроежкину было обидно до слёз от осознания того факта, что какая-то левая девчонка для друга дороже, чем он. А от одной мысли, что эта неизвестная стерва может целовать и трогать его Гуся где только пожелает и когда захочет, делалось дурно. Натурально дурно: давление подскакивало, голова кружилась, кулаки чесались… хотелось убивать.
Промаявшись так пару ночей практически без сна и навоображав себе во всех подробностях и деталях, как Гусев развлекается в постели с какой-то девкой, Серёжа не выдержал — отпросился у матери на пару дней в город. Ему нужно было лично увидеть друга, поговорить с ним, убедиться, что Макар не забыл ещё о его существовании, и самому услышать от него про эту самую «личную жизнь».
Встретиться с Макаром Серёже в тот раз не удалось — он опоздал, всего на несколько минут. Увидел его, идущего на тренировку, лишь издали. Можно было, конечно, крикнуть, попытаться догнать, но Серёжа почему-то оробел и не решился. Потом ругал себя последними словами: возвращался после тренировки Макар всегда очень поздно, и идти к нему домой в такое время было просто неудобно. А наутро, когда Серёжа сам спешил на электричку, ему просто не открыли, хотя звонил он долго, даже стучал в дверь. Видимо, родители Гусева уже ушли на работу, а сам он крепко спал и ничего не слышал. Не повезло.
Серёжа понял это в поезде, возвращаясь обратно. Под стук колёс мерно раскачивающегося вагона, мелькающие за окном луга и лесочки, перемежавшиеся домиками садоводческих товариществ и платформами станций, под тихие разговоры редких утренних пассажиров, ясно и очень отчётливо Серёжа увидел то, на что старательно закрывал глаза вот уже несколько лет. «Я люблю Макара», — беззвучно сказал себе Сыроежкин и даже немного удивился, что это открытие не произвело на него ровно никакого впечатления. Потому что никакое это было не открытие, а объективный факт, который уже давно стал частью его жизни. Игнорировать свою влюбленность и дальше у Серёжи просто не осталось сил.
Мимолётные образы, фрагменты воспоминаний, обрывки их диалогов, прикосновения, объятия, якобы дружеские поцелуи, собственные эмоции, отчаянные слова и поступки — всё это, освещённое ярким светом внезапного Серёжиного прозрения, обретало смысл, стягивалось, словно куски разрозненной мозаики, в единую цельную картину. Неприглядную картину его болезненной и абсолютно бесперспективной влюбленности в лучшего друга. Домой в тот день Серёжа вернулся другим человеком.
Серёже до сих пор с завидной регулярностью снился один сон. Суть его несмотря на небольшие вариации была всегда одна и та же — он прятался от людей, которые хотели его ограбить. Ценное имущество во сне у Сыроежкина было только одно — большой красивый гусь с густым серым оперением и ярким красно-оранжевым клювом. Серёжа таскал его под мышкой, крепко прижимая к себе, и очень боялся, что его отнимут. Бывало, сон заканчивался кошмаром — гусь бесследно исчезал, и Серёжа, покрываясь холодным потом, в панике бегал искал его. Просыпался он в таких случаях действительно весь мокрый и с колотящимся от ужаса сердцем. Но чаще ему всё же удавалось спрятаться, забиться со своим сокровищем в какую-то нору и там он принимался ласкать и тискать птицу, которая как могла отвечала ему взаимностью. Кончался этот сон также преждевременным пробуждением, приступом тахикардии и… влажным пятном на трусах.