Отношение Элека к Макару после той ночи изменилось в корне. Теперь он обращался со своим другом бережно, разговаривал ласково, всякий раз счастливо улыбался, когда Гусев проявлял к нему внимание, а их ночные свидания, которые, понятное дело, не прекратились, стали значительно короче. Зато теперь эти встречи с полным основанием можно было красиво называть занятиями любовью.
Весь остаток смены в спортивном лагере стал для Макара одной сплошной идиллией — эффективные тренировки, хорошее питание, полноценный отдых, регулярная и, что немаловажно, необременительная половая жизнь с человеком, которого он мог с полным правом назвать своим парнем. Парнем, как две капли воды похожим на его Серёжу. Не жизнь, короче, а сладкий сахарный сироп. В котором Гусь увяз так, что и крыльями не взмахнуть. Собственно, в том, стоит ли чего-то менять, Макар тоже уверен не был, решил последовать совету Дениса и беречь то, что у него уже есть, то есть отношения с Элеком. Единственное, что здорово смущало Гусева в сложившейся ситуации, так это то, что в реальность её существования он так и не смог до конца поверить. Слишком уж всё хорошо складывалось, чтобы быть правдой.
Закончилась эта сказка в самом конце сентября. Макар стоял перед доской почёта под названием «Спортивная гордость нашей школы» и с грустью смотрел на пустое место, где ещё утром висела его фотография. Еле дождавшись окончания уроков, Гусев спустился к спортивному залу, где и располагалась эта самая доска, с одной единственной целью — получше рассмотреть собственное фото. И тут такая неприятность — фотографии не было.
Надо сказать, Макару было не просто лестно оказаться в числе школьных знаменитостей, взиравших на остальных учеников с доски почёта (в конце концов, будучи не самым последним игроком в Интеграле и выступая в основном составе, вниманием болельщиков, товарищей по команде и даже соперников, Гусев обделён не был) — ему до жути нравилась пропавшая фотография.
Дело в том, что их физрук, Ростислав Валерианович, подошёл к оформлению вверенного ему стенда творчески и очень ответственно. Каждого ученика, чьими спортивными достижениями школа должна была гордиться ещё долгие годы, Ростик водил делать портрет к своему дальнему родственнику, фотографу Мосфильма, дома у которого была оборудована профессиональная студия. И дядька этот за Ростиков личный счёт делал из юных спортсменов самых настоящих кинозвёзд. Фотограф был и вправду талантлив — умудрялся поймать у своих моделей то выражение лица и позу, которые точно отражали их характер и темперамент, раскрывали суть человека. Не говоря уж о том, что все ребята на этих цветных портретах получались такими красавцами и красавицами, что хоть сейчас на съёмочную площадку выпускай.
Макар, никогда в жизни красивым себя не считавший, увидел впервые на доске готовое фото и чуть дара речи не лишился. «Да если б я так в жизни выглядел, Серёга бы в меня точно влюбился!» — только и смог подумать очарованный собственным изображением Гусев. Но долго любоваться на свою задорно-одухотворённую физиономию у него не получилось — прозвенел звонок. Пришёл после седьмого урока — а фотографии-то и нет… Сплошное расстройство.
— Как же так, как же так, Макар! — рядом сокрушённо качал головой Семён Николаевич Таратар, тоже пришедший в тишине и покое полюбоваться на Гусева и так же вынужденный созерцать пустую рамку. — Ай-яй-яй! Как нехорошо поступили. Кто-то позавидовал, не иначе! Но ты не расстраивайся, — провёл Гусеву рукой по спине классный руководитель. — Пойду сейчас схожу к Ростиславу Валериановичу — пусть напечатает ещё один экземпляр!
— Да, — согласился Макар, — сходите, пожалуйста, а то мне неудобно как-то. Скажите, что я всё оплачу, пусть две сразу напечатает — я одну себе возьму.
— Что ты, что ты! — замахал на него руками Таратар. — Какие деньги? Это ведь не по твоей вине произошло, всё уладим. Будет и тебе карточка, и мн… И на доску, я хотел сказать.
Математик бодро засеменил в учительскую, а Макар, утешая себя тем, что самое позднее — на следующей неделе фото вернётся на своё место, собрался было уходить, как его остановили. Известную мудрость, что беда не приходит одна, он тогда забыл напрочь и приветливо улыбнулся своему парню.
— Макар, — сказал Элек и виновато посмотрел на друга. — Мы можем поговорить?
— А, Эл, — кивнул ему Гусев и ещё раз оглянулся на доску с фотографиями школьных спортсменов. — Ты здорово вышел — красавчик!
— Да, фото и впрямь очень хорошие, — Громов нашёл свой ангелоподобный лик на стенде и перевел удивлённый взгляд на Макара. — А где твоя? Утром же была…
— Да вот, стырил какой-то придурок. Видно, кому-то моя рожа здесь поперёк Хорла встала.
— Жаль, — искренне расстроился Эл. — Надо Ростику сказать — пусть ещё напечатает.
— Чего сказать-то хотел, Элек? — подмигнул ему Макар и приобнял за плечи. — К тебе или ко мне?
— Мм… Прогуляемся. Разговор серьёзный, Макар.
Через полчаса, стоя с Элом в безлюдном парке и слушая его нелепые объяснения и такие же нелепые оправдания, которые тот с видом побитой собаки пытался до него донести, Макар понял для себя две вещи. Во-первых, той памятной ночью в лагере он опять облажался, понял всё неправильно и принял желаемое за действительное. И во-вторых, на улице внезапно похолодало.
— Вот, значит, как… — мрачно сказал Гусев и отвернулся, зябко поёживаясь на сентябрьском ветру, который ещё недавно казался ему таким тёплым и приятным.
— Прости… — Элек попытался дотронуться до друга, получил в ответ брезгливое подёргивание, опустил руку и обиженно закусил губу.
— Ну считай, что я тогда соврал тебе — уж больно жалко ты выглядел, — с нескрываемым презрением сказал Макар.
— Ч-то?.. — еле ворочая языком, прошептал Эл и с ужасом посмотрел на друга. От слов Макара у него сдавило горло и стало тяжело дышать.
— То, что слышал. Я наврал тебе. Из жалости, — чётко повторил Гусев. — Сказал то, что ты хотел от меня услышать. На самом деле я не люблю тебя, Эл. Никогда не любил. Я люблю только твоего брата. А теперь иди к своей Зое, больше нам разговаривать не о чем.
Гусев развернулся и быстро зашагал по дорожке к своему дому — лёгкая куртка не спасала от пронизывающего ветра, кажется, похолодало ещё сильнее. Макара начало трясти.
— Стой!
Макар не обернулся, только сильнее сжал челюсти — слушать стук собственных зубов было противно.
— Фотографии! — голос Эла больно бил по барабанным перепонкам. — Помни — они у меня! Держись подальше от моего брата!
«Сволочь!» — подумал Гусев и ускорил шаг.
***
Если бы не Зоя, Элек бы точно психанул и сделал какую-нибудь глупость. Возможно, даже непоправимую. Впрочем, если бы не Зоя, никакой ссоры с Макаром, а если называть вещи своими именами — разрыва, не было бы. Эл обнял спящую девушку, уткнулся лицом ей в шею и попытался привести в порядок мысли.
Чтобы ни случилось дальше, самое главное уже произошло и сделало Эла одним из самых счастливых людей на Земле — они с Зойкой стали самой настоящей парой. Недаром всё лето он писал ей письма, где рассказывал, как скучает, просил простить его за необоснованную ревность и подробнейшим образом интересовался самой Кукушкиной, её делами, отдыхом, мыслями и всякими мелочами вплоть до распорядка дня. А уж сколько комплиментов он ей высказывал, если в очередном письме обнаруживалась Зойкина фотокарточка!
В общем, по приезду в город и, особенно, с началом учебного года, стали они всё время проводить вместе, словно попугаи-неразлучники. Ну, за исключением тех часов, которые Эл отводил для своих встреч с Макаром. А в один прекрасный день Зоя позвала своего друга после уроков к себе, сказав, что родителей дома нет, и никто им не помешает приятно провести время. Эл своему счастью даже поверить поначалу боялся, но, услышав от Зои три заветных слова, плюнул на все свои страхи и сомнения и решительно потащил Кукушкину в постель, благо опыта в этом деле у него теперь было предостаточно, пусть и не с девушками. Зоя своим первым разом осталась вполне довольна, Эл — ещё больше: с девушкой всё оказалось немного по-другому, и он понял, что отказаться от таких ощущений не сможет ни за что в жизни.