И тут же перед ним встала новая проблема — при таких серьёзных отношениях с Зоей на близкое общение с другом не оставалось ни сил, ни времени. О том, чтобы бросить любимую девушку ради Гусева, Элек и подумать не мог. А одна только мысль, что ему предстоит навсегда расстаться с Макаром, вселяла в Эла настоящий ужас. Как он без него будет? Без тепла его кожи, покрытой веснушками, которые так и хочется все сцеловать, без упругих мышц, перекатывающихся под его руками, без спутавшихся в пальцах рыжих волос, без крепких объятий и ласковых слов, без ощущения сильных рук на своем теле, нежных губ и горячего рта, покорно принимающего целиком его немаленький размер, без сильного тела, добровольно отдающегося ради удовлетворения его страсти, без низких стонов и дурманящего запаха, от которого кружится голова и путаются мысли?
Как бы то ни было, а выбор делать было надо: компромисс между отношениями с девушкой и чувствами к другу представлялся Громову чем-то невероятным. Впрочем, если говорить начистоту, никакого выбора по сути у Элека не было: он хотел в будущем жениться на Зое, завести детей и жить как любой нормальный человек — работать и заботиться о семье. Макар в это светлое будущее не вписывался никак.
Решиться на разговор с другом было непросто. Эл понимал, что своими словами причинит ему боль, и что самому ему будет не легче — резать придётся по живому. Реакцию Макара на своё решение остаться просто друзьями, Эл представлял слабо — всё же дружба, та которая была у них до того памятного объяснения в душевой, именно дружбой в полном смысле слова не являлась. Это были болезненные отношения, в которых Громов из кожи вон лез, пытаясь заставить Гусева прогнуться под себя. Ему это почти всегда удавалось: Макар вынужден был подчиниться и от этого страдал. Эл тоже страдал, потому что в глубине души хотел совсем не этого. А чего?..
По-настоящему понять себя Громов смог только в тот день, когда застал Гусева с их спортивным врачом. Когда-то Макар трахался с Денисом Евгеньевичем после каждой тренировки, Элек об этом знал и воспринимал вполне спокойно (или думал, что спокойно). Вообще старался лишний раз не напоминать себе об особенностях чужой личной жизни и старательно закрывал глаза на гусевские извращения. Но, увидев полуголого Гуся, жадно тискающегося с доктором, которого он практически уже разложил на столе, Эл чуть рассудок не потерял от ярости. Это было даже хуже, чем когда он весной с дури приревновал Зойку к какому-то левому чуваку. Больших трудов стоило ему сдержаться и опять не натворить глупостей. И, что странно, мысль о возможном шантаже Дениса, в котором тут же его заподозрил Макар, показалась Элеку дикой и отвратительной. Ему было больно и обидно до слёз, он чувствовал себя жалким, никому не нужным неудачником, злился на себя и весь свет, но о том, чтобы попытаться извлечь выгоду из ситуации даже не помышлял. В некотором смысле его злость была абсолютно бескорыстна.
Эл боялся, что Макар не пойдёт с ним ночью в душевую. Обидится, не захочет, предпочтёт Дениса, что угодно. И ничего Эл сделать с этим не сможет — его шантаж — просто блеф, постыдные фотографии так и останутся лежать у него дома, и никто кроме самого Эла их не увидит.
Естественно, ни о каком сне не могло быть и речи. Как только товарищи перестали ворочаться и крепко заснули, Эл встал, подошёл к койке Макара и сел на краешек. Сидел так и смотрел на него, не мог оторваться. И не потому что так уж прекрасен был его спящий неверный любовник. Просто, только глядя на его лицо, Элек чувствовал себя более менее спокойно. Иначе хотелось рвать и метать. Или что-нибудь с собой сделать.
Сколько так прошло времени Элек не знал, но когда Макар вдруг ни с того ни с сего открыл глаза, понял: сегодня он с ним пойдёт. То, что происходило тогда в душевой, и сейчас казалось Громову чуть ли не чудом. Он не знал как начать разговор, какие слова выбрать, вообще не представлял что делать дальше. Ему просто было очень плохо. Все эти упрёки в адрес Гусева звучали глупо — ни с какими его чувствами Макар считаться обязан не был, их связь держалась на угрозах и насилии. Ни о какой добровольности с стороны Гусева не могло быть и речи. И всё же Макар не оттолкнул его, не воспользовался им, когда Эл, почти ничего не соображая от отчаяния, пытался сначала ему отсосать, а потом предлагал себя трахнуть.
— Прекрати сейчас же! — Макар больно шлёпнул Элека по рукам, а потом крепко обнял и усадил рядом.
— Почему ты не хочешь меня? — глотая слёзы, спросил Эл. — Я так тебе противен?
— Я хочу тебя, Эл, очень! — сказал Макар, целуя его макушку. — Но тебе нельзя так. Плохо станет. Такое уже было, ты не помнишь, а я помню, Эл. Нельзя тебе снизу, точно тебе Ховорю! А ну как переклинит, кто тебе здесь поможет?
— Почему? Я действительно не помню, — всхлипывал Элек.
— С тобой случилось что-то, когда ты убегал, — Макар гладил его по спине, по голове, ерошил волосы, целовал лицо. — Плохо тебе сделали. Очень.
— Меня… изнасиловали? — ужаснулся Элек.
— Не знаю. Может, просто не успели. Но то, что ты Ховорил и делал, когда был не в себе… Даже я испуХался, короче. Поэтому — нет. Не сейчас, не когда ты в таком состоянии.
Эл дёрнулся, услышав это, ещё теснее прижался к Макару, ткнулся губами ему в шею и сказал вслух то, что никогда не произносил даже мысленно:
— Я люблю тебя, Макар!.. Я люблю тебя… Люблю! Прости меня за всё, пожалуйста… Не могу я без тебя!..
Макар отстранился, обхватил ладонями его голову и замер, внимательно вглядываясь Элеку в лицо.
— Эл…
Эл молчал. Ничего больше сказать он не мог — от волнения шумело в ушах и крутило солнечное сплетение, как будто ему легко дали под дых. О своём признании он уже жалел. Зачем сказал это? Чтобы очередной раз услышать про большую любовь Гуся к его брату? Он и так прекрасно об этом знает…
— Прости… — сказал Элек одними губами.
— Эл… — опять опять произнёс Макар. Шёпотом и, как показалось Элу, с жалостью.
Эл закрыл глаза. Голова кружилась всё сильнее, тело сделалось ватным, он даже не сразу понял, что его целуют. Эл отвечал автоматически, по щекам текли слёзы, тело била мелкая дрожь, мыслей не было. И вдруг почувствовал тепло — его снова обнимали и гладили.
— И я… люблю тебя, Эл. Очень, — хрипло сказал Макар куда-то ему в макушку.
У Эла началась самая настоящая истерика — он смеялся и плакал одновременно и не мог остановиться. Лишь непривычно яркий оргазм привёл его в чувства. Макар сидел теперь на полу между его ног, легко поглаживая Элека по бёдрам, и выжидательно на него смотрел.
— Пойдём? — спросил он на конец. — Не выспимся совсем. Завтра нормативы по ОФП сдавать.
Элек с сожалением вытащил пальцы из волос своего друга, аккуратно провёл по его щеке, потом наклонился и нежно поцеловал в губы.
— Мне очень больно видеть тебя с другими. Пожалуйста, сделай так, чтоб я не знал…
Естественно, Эл хотел, чтобы любимый был только с ним и ни с кем больше. Но требовать от Гусева верности, на которую по идее имеет полное право всякий участник любовных отношений, не смел. И не потому, что не мог гарантировать того же со своей стороны. Эл просто боялся, что однажды таким образом поставит Макара перед выбором, и выбор этот будет сделан не в его пользу.