— Ну почему сразу — сука? — отвёл глаза Сыроежкин. — Может, это девчонка какая-нибудь… Влюбилась и фотку втихаря стырила. Ты такой красивый на ней получился! — Серёжа отошёл к окну и стал переставлять с места на место стоящие на подоконнике кактусы.
— Ох, СыроеХа, совсем ты уже на своих девчонках помешался, — тяжело вздохнул Гусев. — Как пить дать, это из зависти кто-то. Меня ж Ростик вечно всем в пример ставит, неймётся ему… Вот и доиХрался.
— А у тебя есть это… ну… девушка? — задал давно мучающий его вопрос Серёжа и замер, не дыша — такой подходящий повод поговорить с Гусём о его личной жизни когда ещё представится!
— Нет у меня никого, — с ноткой обречённости в голосе ответил Макар.
— Что, и не было никогда? — Серёжа так обрадовался этой новости, что даже не смог толком сдержать неприлично довольную улыбку в полфизиономии.
— Было, не было, какая счас нахер разница? — с раздражением пробурчал Гусев. Видимо, Серёгино веселье он понял как издёвку. — Ничего хорошего мне эти шуры-муры не принесли. И не только мне.
— Гу-усь, ну извини, — поспешил подлизаться к товарищу Серёжа. — Я не смеюсь над тобой. Просто… ты ж такой крутой — за тобой девки должны табунами бегать!
— Сыроежкин! Ты можешь о чём-нибудь друХом Ховорить, кроме как о девках? — взмолился Макар и с головой накрылся одеялом.
— Могу… — тихо сказал Серёжа.
Реакция Макара его расстроила — то, что девушки для Гусева — болезненная тема, было ясно как день. Но сдаваться Серёжа не собирался.
Всю неделю, пока Макар не поправился, Сыроежкин навещал его после уроков. Майке с собой ходить запретил — мотивировал тем, что Гусь заразный, а ей, как девушке, надо себя беречь. Впрочем, Светлова и не настаивала. Зато Серёжа, почувствовав полную свободу, что называется, расцвёл — поваренную книгу домой даже не уносил, готовил по ней каждый раз что-нибудь новенькое. Помогать себе Макару не разрешал: «Тебе врач постельный режим прописал, вот и лежи смирно!» — говорил он другу, который, видите ли, испытывал неловкость, оттого что Серёжа у него чуть ли не прислугой нанялся. Ещё не хватало, чтобы Макар мешал ему себя кулинарными талантами соблазнять! Потом Сыроежкин пытался делать вместе с Гусевым уроки — это у него получалось плохо — большими способностями к точным и не очень наукам они оба отягощены не были. «Эх, умным быть трудно, красивым и талантливым — проще!» — сетовал про себя Серёжа, корпя над очередным домашним заданием.
В перерывах между уроками и стряпнёй Серёжа старался развлекать друга разговорами — по десятому кругу рассказывал все известные ему анекдоты и байки, выспрашивал Макара о его интересах, притащил из гаража гитару и пел под неё всякие иностранные песни. И при каждом удобном случае лез к Гусеву обниматься — якобы чисто по-дружески. В этом Макар ему никогда не отказывал, тискал со всем энтузиазмом. Серёжа был счастлив и даже грешным делом думал, что хорошо бы доктор Макара ещё на недельку дома оставил.
А в последний день перед выпиской к Гусеву пришёл неожиданный гость.
— Всё, Гусь, давай сочинение писать, — сказал Сыроежкин, затолкав в духовку пирог с яблоками, и с тоской посмотрел на потрёпанную книжку Островского. — Ты какую тему выбираешь?
— Я? — задумался Макар. — Про эту дуру.
— Про Кабаниху что ли? — хихикнул Серёжа.
— Почему про Кабаниху? Про Катерину, конечно. Она ж дура — с крыши… то есть с обрыва прыгнула, — сказал Гусев.
— Литераторша сказала, название самим придумать, — вспомнил Серёжа. — Только лучом света не называй — это банально как-то.
— И в мыслях не было! — согласился Макар. — Я вот думаю, как лучше — «Впервые замужем» или «Берегите женщин»?
— Ха! Ну ты даёшь! — заржал Сыроежкин. — Тогда уж «Собаке собачья смерть» назови.
— Те чё, её совсем не жалко? — удивился Макар.
— Это ты не пойми с чего её жалеешь. Берегите же-енщин! — передразнил друга Серёжа. — Тоже мне — жертва!
— А шо, таки нет? — возмутился неожиданной чёрствостью товарища Макар. — Её довели, можно сказать. Бросили. Вот она и не выдержала. Не повезло ей… с мужиками, в общем.
— Не повезло?! — Серёжа от такой несправедливости даже за голову схватился. — Её муж её любил, между прочим, а она просто шлюха обыкновенная оказалась! Блядь и есть блядь. Так что пиши, Макар, заголовок: «О вреде половой распущенности»…
Серёжа хотел добавить ещё что-то обличительное в адрес несчастной героини пьесы, но тут в дверь позвонили. Макар выругался, и пошёл открывать.
— Кто там? — поспешил за другом любопытный Серёжа и еле успел поставить в проём ногу — Гусев собирался захлопнуть дверь прямо перед носом незваного гостя. — Ну ты чего, Гусик?
— Впусти меня, пожалуйста, — сказал Эл.
— Ты к нему? — сквозь зубы процедил Гусев и кивнул в Серёжину сторону.
— Я к тебе.
— Макар, ну! — Серёжа опять помешал Гусеву закрыть дверь и практически за руку втянул брата в квартиру. — Чё ты, как не родной?! Эл, вон, специально к тебе пришёл, может, помириться хочет, может, он раскаивается в том, что сделал? Уж не знаю, что у вас там произошло…
То, что лучший друг и любимый брат смотрят друг на друга волками, очень расстраивало Сыроежкина. Хотелось помирить их хоть как-нибудь, но даже в чём причина их конфликта он не знал — оба они, и Макар, и Элек наотрез отказывались обсуждать с ним эту тему. А Зойка на Серёжины расспросы и вовсе делала круглые глаза и клялась, что ни сном ни духом не ведает, из-за чего её парень поругался с другом — не из-за неё точно.
— Раскаивается, Ховоришь? — скептически усмехнулся Гусев, с презрением взглянув на совершенно безэмоциональное лицо Громова. — Ты раскаиваешься, Эл?
— Я… я сожалею. Что так получилось. Макар.
— Сожалеет он! Ха! Как же… Ты, Хромов, значения этого слова не знаешь. Зачем пришёл?
— Хотел тебя увидеть.
— Посмотрел? Вали обратно.
— Так! Никто никуда валить не будет! — решительно сказал Серёжа, заслонил собой входную дверь и указал пальцем на комнату Макара. — Идите и миритесь. Я всё сказал.
— Сыроежкин, ты шо, страх потерял или беХать научился? — не всерьёз шуганул Гусев грозно сверкающего глазами друга и поманил Громова за собой: — Пошли, Эл, пять минут у тебя.
Стоять под дверью и слушать, как Гусь с Элеком выясняют отношения, Серёжа счёл ниже своего достоинства, хотя любопытство разбирало так, что руки чесались схватиться за ручку и войти в самый неподходящий момент. Чтобы не искушать судьбу и не сорвать друзьям возможное примирение, Серёжа пошёл на кухню проверять пирог. Глянул на большие настенные часы и сразу засёк себе время — Макар сказал, что пяти минут им хватит, а дальше уже и пойти посмотреть, как там оно, не стыдно.
Пока Сыроежкин возился со своим пирогом: проверял готовность, перекладывал, искал чем бы накрыть, мыл противень, прошло гораздо больше отмеренных им пяти минут. Так что он уже, не думая, вытер руки и сразу рванул в комнату к Гусеву. Открыл без предупреждения дверь да так и замер на пороге с разинутым ртом.
— Что у вас здесь происходит? — спросил он наконец. — Вы что, дерётесь?!
— Всё в п-порядке, — дрожащим голосом сказал Элек и отнял руку от щеки — половина лица у него была хорошего такого красного цвета.
— Ты зачем моего брата ударил, Макар?! — ужаснулся Сыроежкин и попытался внимательнее осмотреть Элека — тот, правда, был против: вертел головой и поджимал то ли разбитую, то ли прикушеную губу.
Макар по-прежнему не проронил ни слова — стоял крепко сжав челюсти, только желваки под кожей ходили, тяжело дышал и в упор смотрел на Эла. Серёжу, казалось, и не замечал вовсе.