— Гусь, ну чего ты? — в полном недоумении кинулся Серёжа уже к Макару и чисто автоматически приложил ладонь к его лбу — Гусев опять выглядел больным: весь красный, с нездоровым блеском в глазах и с опухшими губами. — Да что же это такое? Скажет мне кто-нибудь или нет?! — крикнул в отчаянии Серёжа и опять перевёл взгляд на брата.
— Давай, Эл, скажи ему, — произнёс наконец Макар. — А я послушаю. А то вдруХ ты не понял, за шо по щам получил?
Эл от этих слов дёрнулся непроизвольно, шмыгнул носом, сморгнул невесть откуда взявшиеся слёзы, потом улыбнулся криво и сказал:
— Я другое понял, Макар. Ты наврал мне там, в парке. А вот в лагере сказал правду. И ты злишься, потому что это до сих пор так!..
— Нет! Стой! Не смей! — Серёжа буквально повис у Макара на руке, потому что Гусев словно обезумел — угрожающе мыча, рванулся вперёд и замахнулся на Эла. Счастье, что Серёжа успел его остановить — на этот раз удар был бы серьезный — кулаком. — Не надо, Макар, пожалуйста! — чуть не плакал ничего не понимающий Сыроежкин. — Он же мой брат!.. Не бей его!..
Эл даже инстинктивно не шелохнулся, не попытался избежать нападения. Так и стоял в полуметре от Макара, белый, как мел, с алеющим отпечатком ладони на щеке. Смотрел огромными глазами на своего противника и прерывисто дышал.
— Всё ещё можно изменить, Макар… — одними губами прошептал Элек, но Макар его понял.
— Просто уйди. Пожалуйста… Эл.
«Про мир можно забыть», — понял Сыроежкин. Как ни печально это было осознавать, но Макар с Элеком — враги, и ни о какой дружбе между ними речь идти не может. Не поубивают друг дружку — уже счастье. И, чтобы не рисковать здоровьем братика, Серёжа тут же схватил его за рукав и потянул к двери — дразнить гусей бывает чревато… Эл не возражал: он был растерян и сбит с толку — внезапная вспышка ярости со стороны Макара повергла его в шок.
— Прости, Эл, — уже в дверях сказал Серёжа. — Не знаю, чего на Гуся нашло, но лучше его пока не трогать. Вот успокоится, тогда и поговорите. А то вишь, драться на ровном месте лезет…
Элек кивнул ему молча и вышел. А Серёжа вернулся в комнату, открыл рот, чтобы высказать другу всё, что он думает по поводу его дурацкой манеры чуть что, пускать в ход кулаки, и… не стал ничего говорить. Макар, согнувшись, сидел на своём диване и закрывал руками лицо. Серёжа грешным делом подумал, уж не плачет ли он? Подошёл, отнял его ладони от лица — нет, никаких слёз не было и в помине. Что в общем-то не удивительно — здоровые семнадцатилетние парни редко бывают плаксами. Но выглядел Гусев растерянно, а его руки, которые Серёжа так и не выпустил из своих, заметно дрожали. И, вместо того, чтобы отчитать друга за стычку с братом, Серёжа тихо сказал:
— Макар… Там пирог ещё тёплый — пошли чай пить!
***
Только оказавшись наконец дома, Элек пришёл в себя, и то не сразу. Час где-то просидел в своей комнате, предварительно заперев дверь на все засовы (объяснений с профессором по поводу собственного полуобморочного состояния он бы сейчас просто не выдержал), и по кругу прокручивал в голове подробности своего последнего разговора с Макаром. Он почти ненавидел себя за эту слабость — пойти на поклон к Гусю после того как сам фактически порвал с ним да ещё услышал в ответ такое, за что ему своего бывшего захотелось просто… нет, не убить, но сделать больно. Очень.
Вместо этого Эл делал больно себе. С мазохистским упрямством всю эту неделю, пока Макар болел, вечером, уже ложась в постель, Эл доставал те самые фотографии Гусева, которые сделал перед отъездом на сборы, и рассматривал их, пока не начинал проваливаться в сон. Конечно, он дрочил на них (ну, а как было не дрочить на такое-то?), но вовсе не ради нескольких минут физического удовольствия Элек, как заворожённый, пялится на снимки. Он будто снова погружался в то время, когда имел над Макаром власть, когда тот принадлежал ему, словно невольник своему господину, когда их связь казалась пусть и не правильной, но такой крепкой, что одна мысль о том, что однажды она исчезнет, отдавала абсурдом.
И вот он потерял его… Макар откровенно плевал на угрозы Эла и всё время проводил с Серёжей. Эл психовал, хотя виду старался не показывать. Только ещё крепче вцепился в Зою, буквально не давая ей шага ступить без его контроля и разрешения. Зойка естественно злилась и ругалась, посылала Громова к психиатру, заявляла, что если он продолжит в том же духе, то пусть и не мечтает, что она когда-нибудь выйдет за него, а уж тем более родит от него детей. Эл, несмотря на свои более чем юные годы, мечтал в недалёком будущем создать полноценную семью. Возможно, просто хотел этим «исправить» собственное неудачное начало жизни и сделать то, что когда-то не сделала его родная мать, выставив на помойку обувную коробку с новорожденным. Он сам не знал точно. Знал только, что дальнейшей жизни без Зои представить не может и к угрозам подруги относился серьёзно.
Когда-то о Зое Эл мог только мечтать и страдал оттого, что девушка холодна к нему. Макар тогда был ему не нужен, да и связь с парнем в принципе представлялась чем-то не имеющим к жизни Элека ни малейшего отношения. Но вот, сам того изначально не желая, он сблизился с Гусевым. А теперь по иронии судьбы страдает уже от разлуки с ним. И Зоя, со всей страстью ответившая Элеку на его чувства, никаким образом не может ему компенсировать потерю любовника. Так же как и сам Макар не мог заменить собой девушку. В общем, картина складывалась удручающая — чтобы быть счастливым или хотя бы просто не страдать, Элеку Громову нужны были оба любимых человека.
С огромным трудом смирившись с этим фактом, вконец себя измучив, Эл пошёл к Макару. Что сказать при встрече и как вообще объяснить своё появление, он так и не придумал — просто чувствовал: не увидит его ещё день и совсем потеряет рассудок. А заодно и Зою, терпение которой уже было на исходе. То, что в квартире Гусева его встретит брат, Эл прекрасно понимал (Серёжа ему все уши успел прожужжать, как Гусю одному скучно болеть, и как здорово, что теперь он может дни напролёт торчать у больного друга) и даже морально к этому подготовился. Но всё равно, увидеть Серёжу в фартуке гусевской мамаши и с перепачканной мукой до неприличия довольной физиономией, было неожиданно. Неприятно неожиданно.
А вот Макар, не пожелавший Эла даже на порог пустить, нисколько не удивил. Эл на Гусева не рассердился и не обиделся. Даже почувствовал некое удовлетворение — Макар всё ещё не простил его, а это говорит только об одном: Эл по-прежнему что-то для него значит.
— Пошли, Эл, пять минут у тебя, — сказал Макар, и Эл с колотящимся в горле сердцем пошёл за ним следом.
— Ну и какого хрена ты здесь забыл, Хромов? — Макар развернулся к Элеку и смотрел на него, чуть склонив голову на бок. — Давай, выкладывай, как ещё ты собираешься испортить мне жизнь.
— Я только хотел тебя увидеть, — сказал Элек и шагнул ближе к Макару. — Я не хотел, чтобы мы расстались так.
— Расстались и расстались. Теперь не важно как.
— Макар… честно… я не хотел этого, — прошептал Эл. — Просто не знал как по-другому.
Элек сделал ещё шаг, потом ещё один и ещё, и вот он уже подошёл вплотную к своему бывшему парню, а тот не сделал ничего, чтобы остановить его. Макар всё также стоял и смотрел прямо в глаза, только дыхание теперь у него было тяжёлое и шумное. Эл больше ничего не мог говорить: в паре сантиметров от него были губы, при одном взгляде на которые все разумные мысли выбивало из головы, а сознание охватило одно единственное желание — целовать. Он и поцеловал. Как одержимый накинулся на Макара, впиваясь в его рот болезненными поцелуями, обеими руками прижимал к себе его голову, зарывался пальцами в волосы, стукался зубами о зубы, переплетался с ним языками и не мог сдержать тихих стонов — до того ему было хорошо. От желания и счастья у Эла закружилась голова — его целовали, обнимали и гладили в ответ. Он не чувствовал пола под ногами, не видел ограниченного пространства комнаты вокруг, забыл про брата, который мог в любую минуту войти и увидеть их. Кроме любимого человека весь остальной мир для Эла просто перестал существовать, разлетелся на молекулы, разобрался на атомы и, далее, на элементарные частицы… Чтобы уже через секунду сгустком формирующейся материи, внезапно ударившей в щеку, вернуть его в реальность.