***
Домой в этот день Гусев возвращался поздно, в трамвае ехал стоя, хотя мест свободных было полно. В теле ощущалась приятная усталость, пусть и с некоторым дискомфортом в области заднего прохода, но на душе было муторно. Клеились сегодня к нему исключительно какие-то мутные типы, звали к себе на хату, куда Макар принципиально не ходил в целях безопасности, потом сцепился языками с давним знакомым, которого с весны не видел, наслушался от него всяких ужасов про «ремонт» (он, оказывается, всё лето по больницам валялся, последствия залечивал) и в результате сговорился с двумя другими, не очень ему симпатичными, если не сказать больше, людьми. Дождался темноты и они его прямо там в кустах и отодрали на пару. Вроде и хорошо, а вроде и не очень — такой секс полноценным в понимании Макара не был: и люди не те, и место тоже не то, а главное, никакого контакта с живым человеком помимо члена в заднице не ощущается.
Макару, как бы это по-девчачьи ни звучало, нравилось именно заниматься любовью: без одежды, в спокойной обстановке, с любимым человеком. Неспешно ласкать друг друга или жёстко трахаться, возможно, предаваться всяким излишествам и безобидным «извращениям», а может, просто болтать и нежиться в перерывах между «скучными» половыми актами. Макар не ошибся, когда в своих воспоминаниях об идеальном сексе называл партнёров любимыми. Он действительно любил всех этих людей — Митю, Дениса, Эла… Каждого по-своему, но любил. Просто, раньше не понимал, не видел этого, ошибочно полагая, что только такие чувства, какие он испытывает к Серёже имеют право называться любовью. И почему важные вещи доходят до него так поздно? «Потому что — дурак», — тихо сказал себе под нос Гусев, косясь на редких пассажиров. Никто его, разумеется не слышал, и Макар с чистой совестью вновь нырнул в свои мысли. Теперь он трахается неизвестно с кем и совсем не так, как хочется, а всё потому, что трое его любимых бросили его.
«Сука ты, Эл», — скорее просто печально, чем сердито вздохнул Гусев, вспомнив, как было хорошо с Элом. Даже несмотря на все его извращения и откровенно подлую натуру. Да, Эл опять чего-то там плёл ему про любовь, намекал на возобновление отношений, но Макар не повёлся, и не только потому что не поверил и заподозрил очередную его «фирменную» пакость. Макар видел, как Эл воркует со своей Зойкой, как трепетно и нежно к ней относится, как трясётся над ней и боится потерять. Ну куда в такую идиллию лезть ещё и Гусю? Там и без него все счастливы. А у Громова просто очередной заёб. Чего ещё от психа ждать?..
Денис Евгеньевич тоже был сукой. Но, в отличие от придурка Громова, сукой несчастной. А ещё жертвой чужого мнения и собственной глупости. На него Макар сердился гораздо больше, чем на Эла: Денис своей женитьбой нагадил не только Гусю — гораздо больше он нагадил себе. «Понять и простить» такое у Макара пока не получалось.
А вот Митенька покойный сукой не был. Хотя единственный ушёл от Макара навсегда и безвозвратно, и вернуть его не получится даже чудом. Сукой в данном случае был сам Макар. Простить себя у него так и не вышло, а Митин образ с каждым прожитым после потери друга годом обретал всё больше милых черт, сожаление о его смерти росло, и часто Макар ловил себя на том, что в минуты острой хандры и презрения к себе он с надеждой оглядывается по сторонам, силясь опять увидеть любимый призрак.
Оглянулся Макар и сейчас — впереди, на сиденье сразу за кабиной машиниста, спиной к нему сидел паренёк: светлые, чуть отросшие вьющиеся волосы, синяя летняя футболка… в октябре месяце. Макар быстрым шагом прошёл в начало вагона, встал рядом с парнем и поражённо выдохнул:
— Митя… Митенька…
Митя с мольбой посмотрел на него, виновато пожал плечами, сунул между голых голеней руки, словно ему было холодно, и тяжело сглотнул.
— Митя, прости меня… Я люблю тебя, Митя!.. — на глаза Макара навернулись слёзы, сморгнуть которые было страшно: что если пелена спадёт и призрак исчезнет?
Макар так и стоял, с широко открытыми глазами, из которых не переставая текли слёзы, тяжёлыми каплями падая на дермантиновую обивку сиденья, смотрел на друга и боялся отвести взгляд — впервые с момента его гибели он видел Митю Савельева так близко и так отчётливо. Митя выглядел совсем как в их последнюю встречу, когда пришёл провожать Макара на вокзал. Даже одежда та же - футболка, шорты, кеды. Вот только в глазах вместо светлой грусти — тоска и… голод.
— Митенька, ты хочешь есть? — с трудом шевеля губами, спросил Макар.
Митя еле заметно кивнул, дотронулся пальцами до своего рта, провёл рукой по горлу, груди и приложил ладонь к животу.
— А у меня и нет ничего… — совсем расстроился Макар. — И закрыто уже всё… ПоХоди, а ты же можешь ко мне домой? Там-то точно есть!
Митя опять пожал плечами, на этот раз неуверенно, а Макар почувствовал болезненный толчок в спину:
— Совсем уже молодёжь стыд потеряла! Напьются, сами с собой разговоривают, а людям не выйти! — ворчала позади него толстая бабка, протискиваясь к выходу. — Молодой человек! Да дайте же пройти! Весь проход перегородил!
Макар осмотрелся — он и вправду стоял непозволительно широко, так что даже в полупустом трамвае представлял собой серьезное препятствие для выходящих пассажиров. Пришлось подобраться, подвинуться, давая место тётке, и только потом вернуться взглядом к… пустому сиденью. Призрак, как и полагается приличному привидению, тихо и незаметно исчез.
Гусев вышел на своей остановке и сразу окунулся в мрачную и сырую атмосферу ночного города — за то время, что он ехал, стало заметно холоднее, начал моросить противный дождик, в лицо подул зябкий ветерок… Мерзко и неуютно, одним словом. Надо спешить домой.
— Эй, парень! — уже подходя к дому, услышал Макар чей-то хриплый голос и непроизвольно сжал кулаки.
— Чё надо? — он резко обернулся на источник звука.
— Макара, ты?! — обрадовался Гусеву мужик неопределенных лет с землистой пропитой рожей и авоськой с пустыми бутылками в руках
— Чё те надо, дядя Миша? — заметно расслабившись, спросил Макар.
— Денег дай, а? До получки. Трёху. Верну, как только, так сразу!
— А ты не охамел ли? Трёху ему! Ничё те не дам, алкаш ты херов! — возмутился наглости соседа с первого этажа Гусев.
— Ну хоть рубь? — не унимался тот.
— Шоб ты опять всё пропил? Ни рубля от меня не получишь!
— Да мне не на водку! — стал бить себя кулаком в грудь дядя Миша. — Мне на хлеб, Макара… Веришь? Проснулся сегодня, опохмелился, глядь, а жрать-то и нечего… Суп скис, вылить пришлось, и в хлебнице плесень. Ну хоть мелочь дай? Я отдам всё, честно!
— Врешь ты всё, — сплюнул Макар. — И получки у тебя не будет — тебя за пьянку с работы давно выгнали.
— Так я ж устроюсь, новую найду! Будет у меня получка, будет! — с энтузиазмом стал расписывать свои трудовые перспективы сосед.
— Если тебе и вправду жрать нечего, так я тебе хлеба принесу. Ну как, согласен? — предложил Макар, пытаясь заранее угадать, как будет отбрехиваться от такой идеи этот алкоголик.
— Неси, неси, Макарушка! Всё, всё приму в дар! — чуть не прослезился дядя Миша. — А я тут пока ещё поищу, — звякнул авоськой сосед и пошёл бродить вдоль дома.
Макар озадаченно хмыкнул и пошёл в подъезд — везёт ему сегодня на голодных.
Через пять минут запыхавшийся Гусев обнаружил соседа на их помойке.
— Вот ты Хде, Холодающий Поволжья! Держи, — Макар протянул ему две пачки печенья Мария. — Извиняй, но хлеба дома мало, нам на завтрак иначе не хватит. Так что: «нету хлеба, жрите пирожные», — перефразировал он Марию-Антуанетту и сам же усмехнулся своей шутке.