Серёжа больше ничего не говорил. Он сидел напротив брата с вытаращенными глазами и ловил воздух ртом. Как рыба, выброшенная на берег.
— Денис, когда узнал, чем Макар в туалетах занимается, психанул страшно, они подрались даже, — сделав вид, что не заметил, какое впечатление на брата произвели его слова, продолжил Элек. — Ты, кстати, тоже это помнить должен. Вроде как при тебе было, — Эл с удовлетворением оценил Сережину реакцию: глаза бегают, за волосы себя дрожащими руками хватает — значит, вспомнил. — Макар тогда как раз дурил вовсю, школу прогуливал, хоккей бросил. В смерти друга себя винил.
Серёжа вздрогнул и с опаской посмотрел на Эла.
— Да, Серёж, ты правильно понял, — кивнул Элек. — Там ещё та дружба была. Организмами, — не упустил возможности чуть подъязвить Эл. В конце концов, никаких теплых чувств ни к покойному Мите, ни к Денису Евгеньевичу, ни ко всем остальным, кто прикасался к Гусеву, он не испытывал. А сейчас даже собственный брат стал его соперником. — Парень из окна выкинулся, после того как твой Макар отшил его в грубой форме, до этого хорошо поразвлекавшись с ним летом. Влюбился бедняга…
В Серёжиных глазах плескался настоящий ужас, ещё чуть-чуть, и разревётся как маленький.
— Денис потом его на путь истинный вернул, так сказать, и от себя старался не отпускать, но… Сколько волка ни корми, сам понимаешь… Короче, Гусев и сейчас всё свободное время на плешках пропадает.
— Где?.. — одними губами спросил Серёжа.
— Так называются места, где собираются гомосексуалисты, — пояснил Эл. — Знакомятся, снимают друг друга… Ладно, Серёжа, пора спать, завтра вставать рано, — дальше переливать из пустого в порожнее он счёл неразумным — теперь дело за материальными доказательствами его слов.
— Эл, я не пойду завтра в школу… — упавшим голосом сказал Серёжа. — Не смогу… Смотреть на него не смогу…
— Что, братик, узнал правду, и сразу вся любовь прошла? — едко спросил Элек.
Последние Серёжины слова неожиданно больно его задели. Когда-то Эл злился на Макара за то, что тот клянётся в любви к его брату, а сам преспокойно трахается с другими. А теперь у него всё внутри буквально кипело от негодования: брат, видите ли, не может простить любимому человеку то, что тот не святой. Что это вообще у людей за любовь такая? Один готов трахаться налево и направо с теми, кто ему совершенно безразличен, а другой только узнавал, что оказывается, объект его мечтаний вовсе не так идеален, как он думал, и уже нос воротит! Почему он, Эл, не такой? Почему он может спать только с теми, кого действительно любит, почему он готов принять любимого человека полностью со всеми его пороками и несовершенствами, а они — нет? Так нечестно…
Усилием воли Элек заставил себя успокоиться: всё-таки именно ради этого всё и затевалось — Серёжа должен отказаться от Макара. Сам. И пока всё идёт как надо.
— Хорошо, Серёж, не ходи, — сказал Элек ласково, обнял брата и поцеловал его в висок. — Я тебя прикрою. И перед родителями, и перед Таратаром. Только в гараже не сиди, сейчас совсем холодно — простудишься.
Серёжа молча кивнул, шмыгнул носом и тоже обнял брата, уткнувшись лицом ему в шею.
— Я тебе ключи дам, поедешь утром к нам — папа с Машей на работу рано уходят. Дождись меня только, хорошо? Прогуляемся вечером в одно место…
Эл улёгся, устроил Сережину голову у себя на груди и легко гладил брата по спине и плечам. Тот молча всхлипывал, шмыгал время от времени носом и мелко дрожал. Эл вовсе не был таким уж монстром, и брата ему было жаль, но… себя жаль ему было гораздо больше. В конце концов, Серёжа весёлый, красивый и популярный — он без труда найдёт себе ещё мальчика или девочку, а может, даже нескольких… А вот Эл — нет. Потому что ему нужен совершенно конкретный человек. Точнее — люди. Макар и Зоя — оба, и никаких компромиссов тут быть не может…
— Всё будет хорошо, Серёжа… — Эл крепче обнял брата и чмокнул его в макушку. — Всё будет хорошо…
***
— Где СыроеХа, Эл? — вместо «здрасьте» наехал с утра пораньше на Громова Гусев.
— О. Ты со мной разговариваешь, — хмыкнул в ответ Элек. — Это приятно.
— Кончай придуриваться, Хромов! — хлопнул ладонью по парте Макар. — Ты всегда знаешь, Хде твой брат!
Эл бесил его своей невозмутимой рожей. Этому чурбану железному всё нипочём, на человеческие чувства он вообще не способен: ему, что в любви признаться, что нахуй человека послать, что слезу пустить, что в морду двинуть — всё едино. Без личной выгоды и слова не произнесёт, зато если надо — целую драму разыграет. Даже на элементарный вопрос ему просто так ответить западло.
— Шо с СерёХой, я тебя спрашиваю? — Макар начал терять терпение. — Светлова молчит как рыба об лёд. Без трёх девять уже, а его нет! Он никогда так поздно не приходит, ну!
Вместо ответа Эл шепнул что-то на ухо сидящей рядом Зое, встал со своего места, подошёл вплотную к Макару и с издевательской улыбочкой сказал:
— Хочешь, чтобы я рассказал, что с Серёжей — попроси. Вежливо и с уважением, — и добавил совсем тихо: — Я люблю, Макар, когда ты просишь.
— Сволочь, — в тон ему прошептал Гусев.
Эл на это только бровью повёл и всё также продолжил улыбаться, пристально глядя ему в глаза. Старый приём, который когда-то использовал сам Гусев — недо-гипноз, подавляющий волю человека с явным недотрахом. При условии, что вы ему нравитесь, конечно. Макар чувствовал, как внутри у него теплеет, как начинает слегка кружиться голова и становится трудно дышать. Судя по изменившемуся взгляду Эла, из насмешливого ставшего вдруг максимально серьёзным, Громов тоже всё прекрасно понял.
— Эл, скажи, пожалуйста, что с Серёжей, почему он не в школе? Заболел? — Макар взял наконец себя в руки, прикрыл глаза и задал свой вопрос.
— Всё в порядке с ним, — Эл вернулся за свою парту. — Просто не выспался. Всю ночь ерундой страдал, а теперь отсыпается. У меня дома, чтоб мать в школу не погнала. А я его прикрываю. Вот, — он потряс перед лицом у Макара сложенным вчетверо тетрадным листком.
— Записка для Таратара, что ли? — хмыкнул уже пришедший в себя Гусев.
— Да. Я хорошо тёть Надин почерк подделываю, — честно сказал Элек.
— От раздолбай!.. — усмехнулся себе под нос Гусев и пошёл садиться на своё место. Главное, что с Сыроегой всё хорошо, остальное не важно.
«Если этот прогульщик решил дрыхнуть у брательника, значит, дома он нескоро появится, — прикинул Макар уже на на уроке, вполуха слушая объяснения химички. — Эл, как пить дать, быстро от себя его не отпустит. А мне ещё сегодня контрольную у Таратара переписывать на восьмом уроке… Хрен знает, на сколько это затянется. Раз с Серёгой сегодня облом вышел, надо хоть поразвлечься напоследок», — в итоге, немного подумав, решил Гусев.
За эту утреннюю стычку с Элом Макар себя весь день корил — это ж надо было! Вместо того, чтоб спокойно спросить, сам наехал на него и нарвался, что называется, на адекватный ответ. А всё потому, что Громов раздражал его до невозможности. И спокойствием своим, и видимым безразличием, и натурой своей скотской, и внешностью… Внешность его — это вообще что-то запредельное. Тот же Серёга, считай, но такая сука! Хитрая, умная и опасная. Макар от этого сочетания всегда в ступор впадал. А уж как оно его заводило!.. Особенно, когда Эл начинал силу свою показывать, давил на него морально и физически, а потом вдруг превращался в маленького влюблённого мальчика, который только и ждёт, когда добрый дядя Макар его приласкает. И Макару действительно хотелось его приласкать. Или выебать, да пожёстче, чтоб стонал и подмахивал. За такие фантазии, правда, Гусеву каждый раз становилось стыдно: он прекрасно помнил, как ещё недавно от одной только мысли, что его могут трахнуть, у Эла напрочь сносило крышу. И почему так трясётся за свою драгоценную задницу Громов, он тоже помнил. Когда они «встречались», Макар даже в шутку ни разу не сказал, что неплохо бы, чтобы и Эл ему дал. Хоть разок. Ну, или отсосал.