В общем, сложно всё с Громовым. Хоть и любит его по-своему Макар, но на поклон не приползёт — с Элом путаться себе дороже выйдет. Да и не Серёга он по большому счёту…
С Серёгой тоже, кстати, было не всё так просто. Точнее — слишком всё просто. Они с ним теперь стали самыми настоящими лучшими друзьями. Сыроежкин даже Майку свою ради Гуся задвинул куда подальше. Гусь был просто счастлив, на крыльях, можно сказать, летал. Но от недоебита это не спасало, скорее даже наоборот — стимулировало его со страшной силой.
На алгебре Макар схлопотал от Таратара замечание в дневник: «Мечтал на уроке, вместо того, чтобы слушать учителя!»
— Макар, что с тобой? Ты плохо себя чувствуешь? — Семён Николаевич поставил аккуратную подпись красной ручкой под своим высказыванием в дневнике Гусева и внимательно посмотрел на Макара.
Тот тоже на него посмотрел, но отстранённо. Макар действительно мечтал. Вернее, не совсем мечтал, он рассуждал про себя о том, правильно ли сделал, что не подошёл к Семён Николаичу на прошлой неделе и не поздоровался. Решил тогда, не смущать своим вниманием человека, и вообще, лучше пока повременить, так сказать, попридержать козырь в рукаве. До более подходящего случая. Только какой случай считать подходящим?
— Макар, — Таратар тронул Гусева за плечо, чтоб привлечь внимание, но руку убирать не спешил.
Гусев всё также молчал.
— Макар! — сказал Таратар громче. — Я три раза подряд к тебе обратился, ты даже не отреагировал. Что вообще п-происходит? — математик явно занервничал. Наклонился ближе и обеспокоенно заглянул нерадивому ученику в глаза.
Гусев наконец обрёл осмысленное выражение лица, но вместо того, чтобы возмутиться или начать оправдываться перед учителем, просто улыбнулся ему. Таратар резко выпрямился, схватил свою папку с конспектом, которую до того успел бросить на парту, и глядя поверх очков, сказал:
— Это никуда не годится, Макар! Ты совершенно не работаешь на уроке! А п-после уроков у тебя п-п-переписка контрольной. Вот, будешь мне и новый материал заодно рассказывать!
Математик засеменил к доске, а Макар подумал, что если он после уроков сначала контрольную писать будет, а потом ещё Таратар его гонять по сегодняшнему материалу начнёт, то этак он не успеет толком дома поесть и в порядок себя привести. Народ, конечно, после работы в основном стягивается, но всё равно, допоздна торчать на улице не хотелось бы — так и простыть недолго. А болеть сейчас никак нельзя: скоро матч с Альбатросами, надо хоть как-то реабилитироваться в глазах Васильева после провала с Химиками… Пора уже, действительно, сезон закрывать — зима на носу.
На переменке перед перепиской Гусев больше думал не о предстоящих задачах и примерах, к ним он всё равно не готовился, а о том, куда ему сегодня отправиться. Площадь Свердлова, площадь Ногина, Нескучный сад… Всё далеко друг от друга и далеко от его дома. А может, никуда не ездить? В конце концов, чем тётя Соня хуже? Про неё такое говорили — ух! В молодости оторва была, да и сейчас, слухи ходят, ещё многим фору даст. И не только даст, что немаловажно! И рыжих любит.
В кабинет математики Гусев вошёл, будучи практически уверен, что как минимум с контрольной у него проблем сегодня не возникнет. Бросил сумку на первую парту перед учительским столом и уселся там же, с нахальной ухмылкой уставившись на Таратара.
— Я пришёл, Семён Николаевич, — сказал Макар и стал ждать, сверля взглядом педагога.
— Сейчас-сейчас, Макар, я вижу, — Таратар на секунду оторвался от тетрадей, которые сосредоточенно проверял, и взглянул на ученика. — Буквально пару минут.
Долго ждать Гусеву и впрямь не пришлось — Таратар отложил в сторону стопку тетрадей шестиклассников, достал из своей папочки вариант с заданием для Макара, выдал ему тетрадь для контрольных работ и хотел было уже вернуться к своему прерванному занятию, как вдруг услышал:
— А может, ну её, эту контрольную? Может, вы мне так четвёрку поставите?
Таратар медленно поднял взгляд на Макара, пару раз удивлённо моргнул, подвинул на место сползшие на кончик носа очки и переспросил:
— П-прости, что?
— Я Ховорю, шо меня вполне устроит четвёрка. Без переписки, — с кривоватой усмешкой заявил Гусев и похабно поиграл бровями. — Не просто так — я отблаХодарю, — уже без всякой улыбки Макар неторопливо облизал приоткрытые губы, потом ткнулся языком себе за щеку, пошевелил им там, недвусмысленно натянув кожу, и сказал: — Шо скажешь… тётя Соня?
Таратар глупо разинул рот, снова чуть не потерял с носа очки, побледнел, покраснел, опять побледнел, выронил из трясущейся руки на стол ручку и, спустя несколько мгновений, показавшихся Гусеву часом, просипел:
— М-макар, ты, вообще, п-п-понимаешь, что ты т-такое г-говоришь?
— Таки тётя Соня не соХласна? — вопросом на вопрос ответил Макар. — А мне Ховорили, шо я в её вкусе. Набрехали, значит… — он состорил расстроенную физиономию, а потом вдруг игриво подмигнул математику и выдал: — зато я мноХо чего умею и моХу и сверху, и снизу. Так как?
Бедный Таратар аж воздухом подавился. Затем резко встал, зашагал, болтая больше обычного руками, к двери, закрыл её на ключ, вернулся на место, громко выдохнул, снял наконец с себя очки, вытер носовым платком вспотевшее лицо, сложил пальцы в замок, прямо посмотрел на Макара и неожиданно ровным и уверенным тоном сказал:
— Не строй из себя хабалку, Катерина. Тебе это не идёт.
Тут пришла очередь Макара, до этого момента с интересом наблюдавшего за действиями учителя, открыть рот и глупо хлопать глазами.
— Катерина?.. — растерянно повторил он. — Так вы обо мне знаете?..
— Эх, Макар-Макар, — вздохнул Семён Николаевич и укоризненно покачал головой. — У нас мирок замкнутый — все про всех так или иначе слышали. А уж рыжая Катерина — фигура яркая, во всех смыслах. И язык за зубами держать не умеет — тоже во всех смыслах. Да ещё и подруги у неё болтливые. Как тут не прознать? Не захочешь, а в курсе будешь. Ну, а я, сам понимаешь, тобой интересовался, — теперь математик смотрел на него уже не с осуждением, а с жалостью: как на милого, но неразумного ребёнка. — Справки, так сказать, наводил. Не делай такие глаза, Макар — можешь, как хочешь, это понимать, но твоя судьба мне небезразлична. Так что наслышан я и о твоих туалетных похождениях, и о романе с Дениской — хороший, кстати, парень, жаль, что не срослось у вас. И про друга твоего погибшего тоже знаю. Как и про твою большую любовь с близнецами.
Такого жгучего стыда Макар отродясь не испытывал. Теперь от его недавнего нахальства и развязности не осталось и следа — он молча пялился на парту, боясь поднять на учителя глаза, и мечтал только о том, чтобы пол под ним вдруг исчез, а сам он провалился бы, если не под землю, то хотя бы на второй этаж. И чтобы Таратар не смотрел на него как на идиота. И куда он полез со своим нелепым «компроматом»? Решил, что как Громов может… Дурак! Не Гусь, а дятел — одно слово…
— Что, Катерина, стыдно стало? — беззлобно усмехнулся Таратар. — Вперёд тебе наука будет: не ищи окольных путей. Ты человек прямой и бесхитростный. Зато сильный — и не только физически. Ты из тех, кто может против ветра идти, когда все другие спасуют и на месте стоять останутся. Просто тебе в жизни не будет, но и один не останешься.