— Простите, Семён Николаевич, — еле выдавил из себя Гусев. — Я… я идиот, в общем…
— Идиот, — согласился Таратар. — Впрочем, я в твои годы не умнее был. И если бы не война, ещё не скоро ума набрался бы. Даже в училище не столько артиллерию изучал, сколько ерундой всякой занимался. А потом хлоп — и я уже на фронте, в моём взводе два расчёта, семнадцать человек в подчинении… Хочешь-не хочешь, а пришлось повзрослеть.
Таратар помолчал некоторое время, повздыхал печально, видно, молодость свою военную вспомнил, и чуть дрогнувшим голосом сказал:
— Я же почему учителем стал? У меня тогда заряжающий был, ровесник мой. Он всё переживал, что в школе ему математика плохо давалась. Странные мысли, конечно, когда тебя в любой момент убить могут. Но у него это отдушина какая-то была. На фронте же как? Когда возможность есть, кто чем спасается — кто в карты режется, кто письма домой пишет, кто на гармошке играет… А Женька… рядовой Веснин то есть, всё к товарищам по оружию приставал, мол, придумайте мне задачки по алгебре, я решать буду. У нас бойцы-то не слишком образованные были и мало, что из школьной программы помнили. Поэтому больше всего ему я помогал, хотя тоже забыл половину. Женька говорил, что после войны обязательно в институт поступит, математиком станет… Даже мысли не допускал, что до победы можно и не дожить…
— ПоХиб?!. — с горечью предположил Макар, который, заслушавшись Таратара, уже почти забыл про свой некрасивый поступок.
— Нет, — покачал головой Семён Николаевич, но радости в его голосе не было совсем. — Мы с ним вместе до Кёнигсберга дошли. Он там тяжело ранен был, комиссовали…
— А потом? Поступил, учиться-то? — спросил Макар, взлохматив себе волосы — так распереживался за судьбу неизвестного сослуживца Семён Николаича, аж голова вспотела.
— Я, когда демобилизовался, сразу к нему поехал, — продолжил Таратар. — У меня ж не осталось никого — единственный близкий человек — это Женька и был. Ты, Макар, догадался, наверное, что мы не просто друзьями и боевыми товарищами стали… В общем, я приехал в Псков, устроился на завод, а всё свободное время за ним ухаживал. Женя почти совсем беспомощный стал — из дому один не выходил, передвигался с трудом. Да ещё изуродовало его сильно, так что он на улицу и сам не рвался. Как ты понимаешь, про учёбу можно было забыть. Женька, кстати, сначала меня к себе даже пускать не хотел — мол, нечего молодому и здоровому на инвалида жизнь свою класть. Я его не послушал, конечно, поселился у него, и всё тут. А чтоб не рыпался, обещал каждый вечер вместе с ним задачи и примеры решать — он же так и остался на математике помешанным… Учебников, помню, накупил, пособий всяких… И ты знаешь, Макар, мы с ним неплохо жили, хотя и трудно было — и с бытом, и с деньгами, и морально. Морально тяжелее всего — видеть его такого, понимать, как он мучается… А через два года Женя умер от ран… — Таратар сжал пальцами переносицу и секунд десять сидел так, не шевелясь. — И я вернулся к себе в Москву. Поступил в Педагогический институт на факультет математики — как-то прикипел я к этой науке, да и к тому, что… учить кого-то надо, тоже привык. Пока Женьку учил, сам неплохо поднаторел — мне легко было, — Таратар улыбнулся, впервые с начала своего рассказа. — Так что вся моя дальнейшая жизнь складывалась вполне благополучно. Только вот, оказалось, что благополучие со счастьем мало общего имеет. Счастье, оно всё там, с ним осталось… Но если в личном плане у меня не сложилось, то призвание своё, Макар, я нашёл, — сказал Таратар уже совсем бодро. — Поверь, учить людей математике я люблю и умею. Поэтому, уж извини, но удовольствие вбить в твою светлую голову знания по алгебре я ни на какой минет не променяю. Даже в исполнении такого хорошенького мальчика, как ты. Всё понял? А теперь бери ручку и пиши контрольную.
— Я не подготовился, — пробубнил Гусев и отвёл в сторону взгляд.
— И почему же? — брови у математика синхронно поползли вверх, но в голосе никакого удивления слышно не было.
— Не успел…
— Не успел, — согласился Таратар. — Потому что всё свободное проторчал на плешке… Эх, Катерина-Катерина! Другого я и не ожидал, впрочем. Все мы, конечно, не без греха, подруга, но не на то ты свою молодость тратишь. У тебя и так тренировки, соревнования, тебе бы каждую свободную минуту уроки учить, а ты шляешься. Или ты думаешь, что тебя твоя задница всю жизнь кормить будет?
— Я не беру денеХ, — смутился Макар, услышав от Таратара тот же упрёк, что и когда-то от Дениса.
— Смотри, как бы и впрямь не пришлось ей на хлеб зарабатывать, Катерина. С твоими-то знаниями!.. — вздохнул Семён Николаевич. — А то успеваемость у тебя съехала, в спорте больших успехов ты тоже не делаешь…
При слове «спорт» Макар дёрнулся, словно от удара электротоком, и с недоверием взглянул на Таратара.
— Да, я беседовал с Ростиком… С Ростиславом Валериановичем то есть. Он по моей просьбе специально о тебе у Васильева спрашивал.
Теперь Макару сделалось совсем не по себе — хоккей в последнее время стал его больной темой.
— И чего… Васильев… сказал? — тяжело сглотнув, спросил он.
— Да то, что игрок ты, конечно, неплохой, и пользу команде приносишь, но великим хоккеистом по его мнению тебе не стать. Я думаю, ты и сам это чувствуешь, Макар, — Таратар развёл руками.
Макар молча кивнул. По возрасту он уже мог бы играть в молодежной сборной, но, даже будучи самым взрослым в своей команде, таких хороших результатов, как раньше, он уже не показывал. Макар не так плохо играл, но перспективным уже не был. Мечта о хоккейной карьере постепенно таяла, уступая место неясной ещё пока тревоге: чем вообще заниматься в жизни, если не спортом, он представлял себе слабо.
— Ты рискуешь остаться у разбитого корыта, Макар, — припечатал Семён Николаевич. — И в вуз не поступишь, и успешным спортсменом не станешь.
— Значит, служить пойду, — тихо сказал Гусев, который за последние полгода свои взгляды на службу рядовым Советской армии несколько пересмотрел, и большого энтузиазма по этому поводу не испытывал.
— В Афганистан попасть не боишься? — серьёзно спросил Таратар.
— Боюсь, — честно ответил Гусев. — Но это от меня не зависит.
— Правильно, что боишься, — не стал возражать математик. — В войне ничего хорошего нет. Я могу помочь тебе поступить в вуз с военной кафедрой, после которой в пустыне ты вряд ли окажешься.
— Что я должен делать? — мигом встрепенулся Гусев, вспомнивший кстати одного знакомого, про которого на плешке поговаривали, что не приходит он больше потому, что ему просто нечем ходить. Парень, на два года старше Макара, как раз в Кандагаре служил.
— Не то, о чём ты подумала в первую очередь, Катерина, — усмехнулся Семён Николаевич, несколько неправильно истолковав интерес своего ученика. — Почему «Катерина», кстати?
— Дык это… Из «Хрозы», — удивился неожиданному вопросу Макар. — Я давно эту пьесу прочитал, ещё в шестом классе. Мне понравилось. Катерину жалко было…
— Ох, Макар, я тебе сейчас непедагогичную вещь скажу, но дура эта твоя Катерина, — сказал Семён Николаевич и надел на нос очки, показывая, что разговоры по душам кончились, пора и за дело браться.
— Так и я дурак, — пожал плечами Гусев.
— А вот это мы сейчас будем исправлять, — почти весело сказал математик. — Обещай мне поменьше времени проводить на плешке и побольше уделять учёбе. И я, Макар, подготовлю тебя и к выпускным, и к вступительным — время у нас есть. А теперь бери мел и иди к доске — будешь работать головой по её прямому назначению.