Из кабинета математики Гусев вышел только через три часа, с трудом понимая на каком свете он вообще находится. Таратар разобрал с ним все контрольные задания, заставил переписать саму работу, а потом ещё минут сорок гонял по новому материалу, который Макар на уроке в одно ухо впустил, из другого тут же выпустил.
Одна мысль о том, что теперь так будет всегда, и Таратар с него до конца десятого класса не слезет, вгоняла Гусева в дрожь. Но словами Семёна Николаевича он всё-таки проникся. Наверное, потому что и сам в глубине души чувствовал: великим хоккеистом ему не стать и в институт с такой успеваемостью не поступить, а значит, придётся идти отдавать Родине последний долг. Макар, словно в кошмарном сне, видел себя с автоматом наперевес, бредущим по ущельям близ какого-нибудь Мазари-Шарифа. Вокруг всё чужое и незнакомое, нещадно шпарит солнце, пыль забивает глаза и нос, а за камнями прячутся бородатые моджахеды. Вот-вот грянет роковой выстрел, или сработает противопехотная мина, или к ногам упадет неразорвавшаяся граната. И если после всего этого ужаса Макар останется жив и относительно здоров, то домой он вернётся, не имея ни профессии, ни знаний для продолжения учебы.
Перспектива торговать собственной задницей ради хлеба насущного наводила на Гусева дикую тоску. Ведь одно дело — шляться ради удовольствия или чтобы забыться на время, и совсем другое — обеспечивать таким образом себе более менее достойное существование. К тому же Макар помнил: задница, по меткому выражению Дениса Евгеньевича, — товар скоропортящийся. В сорок лет она и задаром никому уже нужна не будет. Что тогда делать останется? Разве что бачки помойные таскать…
Таскать помойные бачки Макар Гусев хотел едва ли не меньше, чем бегать по горам за душманами. Учиться, как ни крути, и проще, и приятнее, и для здоровья полезнее. Только вот больших способностей ни к точным, ни к естественным наукам (о гуманитарных и говорить нечего) у Макара не было. А те, кто умом не блещет, берут своё, как известно, другим способом — задницей. Правда, уже в другом, куда более пристойном, смысле.
И Макар, скрепя сердце, хорошенько подумав и взвесив все за и против, твёрдо для себя решил — раз спорт с учёбой совместить у него не получится, с хоккеем надо распрощаться. И с блядством своим тоже завязать — времени оно занимает много, а большого счастья не приносит. В конце концов, он любит Серёжу, и тот к нему вроде тоже что-то испытывает, так почему бы не рискнуть? Хоть один раз в жизни не струсить и сделать по-настоящему смелый поступок — признаться ему? Например, завтра. Да, точно, сначала подойти к Васильеву, по-человечески расстаться с Интегралом… А потом… потом сразу — к Серёже. Рассказать ему всё, как есть, и будь что будет!
Таким образом, распланировав более-менее своё будущее, Макар собрался сделать то, что обычно делает человек, у которого с завтрашнего дня начинается «новая жизнь». То есть хорошенько напоследок оттянуться.
========== 24. (Не)чистая романтика ==========
Комментарий к 24. (Не)чистая романтика
Возможно, кого-то это здорово сквикнет, но мне показалось это логичным - главная сцена в главе имеет несколько символическую окраску. А вообще она почти полностью содрана с одного древнего венесуэльского сериала, “Цветок страсти”, если кто смотрел))
План был простой — дождаться вечера и вместе с Серёжей прокатиться до плешки. Ну, и ещё пару аналогичных мест посетить, если вдруг Макара они там не найдут. А они его найдут — в этом Эл ни секунды не сомневался. Тренировки сегодня нет, Серёжа у него, значит, где Макар будет время проводить? Правильно, там, где много желающих на его задницу водится. Ну, не уроки ж в самом деле ему дома учить?! А дорогой братик пусть сам во всём убедится, собственными глазами, так сказать, увидит, чем его Гусь на досуге занимается.
Эл, как очередной раз представил себе Гусева, который со всякими по кустам шпёхается, так на него такая злость накатила — аж кулаки зачесались. Притом что драться-то Громов в принципе не любил и по-возможности все конфликты решал путём мирных переговоров с оппонентами. Исключение из этого было только одно — дела сердечные. За своих любимых Эл готов был сражаться, как лев. Единственное, что если за Зою он бы порвал любого, то вот Макару хотелось вломить самому. У него даже фантазии в последнее время появились — избитый и израненный Гусь, весь в синяках, ссадинах, шрамах и рубцах, прикован цепью к батарее в его комнате. Эл носит ему еду, обрабатывает раны, лечит, кормит с ложки, но не отпускает. Только трахает время от времени. Жуткое извращение, конечно, но что поделать — Макар сам виноват, довёл его.
Весь в своих мыслях о том, как бы побольнее проучить блудливого возлюбленного, Эл не заметил, как добрался до дома. Позвонил к себе в квартиру, шагнул за порог и тут же получил неслабый такой удар в челюсть. Еле на ногах удержался. Однако, то ли рефлекс у него сработал, то ли сказалось то, что он всю дорогу мордобой себе воображал и к драке был морально готов, но уже через пару секунд Серёжа сам оказался на коленях с заломленной за спину рукой и запрокинутой назад головой.
— Сука!.. — хрипел, задыхаясь, брат и пытался ударить Элека свободной рукой. — Какая же ты сука, Эл!.. Тварь, ублюдок!.. Мне говорил, а сам… ты же сам его трахал!.. — из глаз близнеца катились слёзы.
Эл вздрогнул и даже чуть ослабил хватку — такого он, признаться, не ожидал. Стал лихорадочно соображать, как Серёжа смог узнать о его тайне, и вдруг заметил валяющиеся на полу фотографии. Ну точно! Он же последнее время держал их у себя под подушкой, заснуть не мог не насмотревшись…
— Мы можем поговорить спокойно, Серёжа. Если не будешь кулаками махать, — насколько мог холодно произнёс Эл и отшвырнул брата от себя.
— Да о чём с тобой говорить, предатель?! — всхлипнул Серёжа, потирая макушку, из которой Элек чуть все волосы ему не выдернул, и попытался размять затёкшую руку. — Ты ещё хуже Гуся… Он хотя бы не врал мне… и что он на моей стороне, не прикидывался!
— Так и я тебе не врал, — уже более-менее успокоившись, ответил Элек. Собрал с полу фотографии, подул на них, аккуратно стряхивая невидимую пыль, и убрал в свой стол. — Я просто не всё тебе говорил. Чувства твои берёг.
— И давно вы с ним? — опять, чуть не плача, спросил Серёжа, плюхнулся на диван в большой комнате и уронил голову на руки. — Это же ведь здесь снято, я сразу понял… здесь ты его… У! Ненавижу, обоих!
— А вот я тебя люблю, — Элек, подсел к брату и обнял его за плечи. — И между нами с Макаром уже ничего нет, — вздохнул он. — С тех пор, как я с Зоей…
— Уйди, а? — Серёжа попытался стряхнуть с себя руку Эла, но как-то неуверенно — тот только сильнее притянул его к себе.
— Серёженька, — Эл прижался губами к его виску. — Я действительно на твоей стороне. Просто… Он не пара тебе, поверь.
— А может, он меня любит! — зло возразил Серёжа.
— Может, — невесело усмехнулся Эл. — Только ты его любить не сможешь. Смотри сам, ты услышал от меня, что он шлюха, увидел фотографии, и уже не можешь ему этого простить. А ведь Макар тебе пока ничего не обещал. Что будет, когда ты своими глазами увидишь, как он снимает парней, сосёт у них? Подумай, а?
— А я увижу? — в голосе Серёжи послышалась паника.
— Мы с тобой через пару-тройку часов скатаемся кое-куда. Думаю, он как раз будет там. И ты поймёшь, что я ни разу тебе не соврал.
— Ну, как минимум, один раз ты меня точно обманул, — мрачно заметил Серёжа.
— Когда?
— Когда сказал, что смог бы с парнем, только если бы любил его! Только вот от большой любви людям собачьи ошейники не надевают, так что кровь идёт…
— Серёж, — Эл тяжело сглотнул и пару секунд не мог произнести ни слова. — Я… действительно… люблю его.