— Серёжа!..
Камень выпал из руки брата, и Эл почувствовал, что Серёжа наконец расслабился, прекратил сопротивление. Он лежал на земле, не двигаясь, тяжело дышал и смотрел куда-то в пустоту. Эл встал с него — угроза миновала. С опаской обернулся на Макара, тот в его сторону даже не взглянул, только ещё раз обратился к Серёже:
— Серёжа… не лежи, простудишься, — сказал он тихо и помог ему встать. — Где твоя шапка?
Шапка была у Эла, он успел подобрать её, пока бежал за Серёжей, и машинально сунул к себе в карман. Но отдал почему-то не брату, а протянул Макару. Гусев взял её, бросив на Эла короткий презрительный взгляд, отряхнул и сам надел другу на голову. Тот так и стоял, не шевелясь, во все глаза глядел на Макара и молчал. Вокруг уже не было ни души — мужики, с которыми только что хотел расправиться обезумевший Серёжа, с малолетними придурками благоразумно решили не связываться и ушли. Они остались в этой глуши втроём.
— Эл, уйди, — отмер наконец Серёжа и повернулся к брату.
— Но, Серёж… Пойдём вместе… — Эл протянул ему руку.
— Иди домой, Эл, — уже жёстче повторил он.
Эл не хотел оставлять брата с Макаром наедине, хотел уговорить пойти с ним, но слова так и застряли в горле. Макар смотрел на него самого с такой ненавистью, что Элу стало трудно дышать.
— Уйди, Эл. Ты здесь лишний, — резко сказал Макар.
И Эл, словно робот, развернулся на сто восемьдесят градусов и медленно пошёл прочь. Если Макар велел ему уйти, он уйдёт. Сейчас он готов был выполнить вообще любой его приказ, хоть с крыши прыгнуть, лишь бы ещё на миг продлить их рвущуюся связь. Кажется, он опять всё сделал неправильно.
Пришел в себя Элек, только когда вышел на шумный и хорошо освещенный Ленинский проспект. Добрёл до ближайшего телефона-автомата и набрал спасительный номер.
— Зоя… Можно, я сейчас приеду к тебе?
***
Серёжа ничего не говорил. Всё так же стоял и молча смотрел на Макара. Макар тоже молчал — оправдываться за то, чему Серёжа с Элом стали свидетелями, было бы глупо. Всё понятно и без слов. А потом Серёжа обхватил ладонями его лицо и поцеловал. Макар сначала даже отвечать не мог — боялся поверить, что всё это не плод его больного воображения, а происходит здесь и сейчас на самом деле, но через пару секунд плюнул на все сомнения, обнял Серёжу, и с такой силой прижал к себе, что стало страшно его раздавить. Они набросились друг друга, как голодающие набрасываются на еду, не целовались, а «ели» друг друга, не помня себя, пожирали чужую страсть, сталкиваясь зубами, кусая губы, пытаясь проникнуть, вплавиться, врасти, как можно глубже, стать одним существом… И вдруг всё прекратилось — Серёжа резко отстранился от Макара.
— Значит, тебе нравится это? — с трудом, переводя дыхание, сказал Сыроежкин.
— Что? — всё ещё обалдевший от всего пережитого, Гусев даже не понял, что произошло, почему Серёжа больше не целует его.
— Вся эта грязь? — Серёжа стоял на расстоянии вытянутых рук и с силой сжимал его плечи
— Нет… О чем ты? — Макару стало не по себе.
— Все эти мужики, которые сливают тебе в рот, как в унитаз? На плешках, в сортирах… Которые ебут тебя в жопу, в ближайших кустах? Дрочат тобой! Им всем насрать на тебя, Макар, а тебе это нравится! Тебя это заводит, да? — почти кричал Серёжа, впиваясь в него пальцами так, что через куртку было больно. — Ну! Отвечай!.. Гусь!
И тут до Макара дошло — вовсе не от страсти и желания у Сыроежкина блестят глаза и подрагивают руки, не от возбуждения он дышит так, что грудь ходуном ходит. Серёжа просто зол… Зол на него так, что еле сдерживается, чтоб не наброситься с кулаками.
— Серёжа… — прошептал Макар, через силу подавив спазм в пересохшем горле.
— Что «Серёжа», Гусь? Тебе нечего мне больше сказать? — зло усмехнулся Сыроежкин. — Что вообще может сказать шлюха? Ты ведь просто шлюха, да, Макар? Блядь, которая тащится оттого, что её переебало пол-Москвы! — на этих словах Серёжа с такой силой толкнул Макара назад, что тот не удержался на ногах и упал, скатившись в мелкий овражек, весь перепачкавшись в самой натуральной, а не метафорической грязи. —Дешёвая блядь, ты, Гусик!.. — всё не унимался Сыроежкин. — Или не дешёвая? Скажи, Макар, тебе хоть хорошо платят?
Макар, поднялся на ноги и отрицательно замотал головой — сказать словами у него не получилось. Серёжа в один момент умудрился сначала подарить ему небывалый кайф, а потом резко сбросить, что называется, с небес на землю. И не просто на землю: на самое дно. Хотелось выть от отчаяния — любимый узнал о нём правду и теперь может только презирать его. Это было слишком больно, слишком тяжело и совершенно не понятно, как теперь с этим жить. Единственное, благодаря чему ещё держался Макар, был тот поцелуй. Серёжа только что сам целовал его, сам!.. Ведь целовал же?.. Или… нет? Или он сам себе это придумал?
— Не платят?! — Серёжа легко сбежал к нему вниз, тоже оказавшись по щиколотку в грязном месиве, и с изумлением заглянул Макару в глаза. — Что, ты даже денег с них не берешь?! — болезненная гримаса на секунду исказила красивое Серёжино лицо. — Грязная бесплатная блядь, вот ты кто! — с трудом сдерживая гнев, шипел Сыроежкин, смаргивая выступившие на глазах слёзы.
Серёжа так и продолжал сыпать оскорблениями, а Макар, как заворожённый, всё смотрел и смотрел в его безумные глаза, пытался понять — тот поцелуй, он был или всё-таки привиделся ему? Человек, у которого он сейчас вызывает только ненависть и отвращение, действительно всего несколько минут назад целовал его?
Сыроежкин как не в себе был — глядел, не мигая, и всё рассказывал, какая Гусев распоследняя, всеми попользованная блядь, и самое место ей — в сточной канаве… Макар не пытался его остановить. Пусть ругается, оскорбляет, обзывает последними словами, даже ударит! Пусть! Лишь бы только не ушёл, не бросил его одного. Потому что с кем бы он ни был, что бы ни делал, а без Серёжи Макар всё равно, что один.
Серёжа замолчал. Посмотрел на Макара странно, а потом вдруг опять положил руки ему на плечи и стал давить. И Макар, который был намного сильнее него, подчинился. Просто не смог по-другому. Опустился на колени, прямо в холодную слякоть на дне мелкого овражка, посреди которого они теперь стояли, и посмотрел на Серёжу снизу вверх. Серёжа медленно наклонился, зачерпнул полные пригоршни чёрной жижи и… начал методично размазывать её Гусеву по лицу, волосам, шее…
— Ты же любишь грязь? — шептал он, словно в прострации проводя перепачканными пальцами по лбу и щекам Макара. В голосе уже не было злости, он говорил почти ласково и смотрел на своего друга с нежностью, любовался его измазанным грязью лицом, как люди любуются произведениями искусства. — Любишь?..
— Я люблю тебя! — Макар впервые за столько лет сказал это Серёже, даже удивился, как твёрдо и уверенно звучит его голос. Взял Серёжины руки в свои и с силой потянул вниз. — Да, Серёж, да… Ты прав: я — грязная шлюха, — выдохнул он сквозь болезненные поцелуи, которыми усыпал лицо и шею любимого, стиснув его в объятиях так, что даже малейшего шанса высвободиться у Серёжи не было. — Но и ты со мной чистеньким не останешься.
— Вот мы и будем… заниматься любовью… — прохрипел весь уже измазанный Макаром Сережа, — так, как ты… привык — в грязи.
Вырываться и сбегать Сыроежкин даже и не думал. Сам, стоя на коленях в слякотной луже, лизался с ним, весь пропитавшись пахнущей осенней сыростью грязью, хватал за волосы, зарывался в них чёрными пальцами, обнимал Макара, вжимался в него и весь трясся, как в лихорадке. Потом полез Гусеву под одежду, наполовину стащил с него и с себя штаны с трусами и, мыча и постанывая что-то бессвязное, схватился обеими ладонями за его зад, прижал к себе…