Макар всё ему позволял. Понимал, что его голого тела касаются грязные мокрые руки, что, возможно, на нежной коже останутся царапины от песчинок и мелкого сора, налипшего на Серёжины ладони, что завтра всё может воспалиться и болеть… но ему это было неважно. Сейчас он был с любимым, Серёжа хотел его, целовал, трогал… Такого счастья ещё совсем недавно Макар себе и вообразить не мог. А теперь он что есть силы обнимал своего Сыроегу, тёрся о него самым чувствительным местом, не чувствуя холода, не обращая внимания на хлюпающее под коленями месиво, забыв про всё на свете, кроме желанного тела в своих руках. Кровь бешено стучала в ушах, перед глазами всё плыло от возбуждения, Макар чувствовал своим членом Серёжин, такой же горячий, каменный, истекающий предэякулятом и жаждущий разрядки, и думал только об одном: как же хочется трахнуться с ним по-настоящему!
Словно услышав его мысли, Серёжа поднялся, ткнулся блестящей головкой Гусеву в губы и прошептал:
— Давай, Гусик, соси, я знаю, ты это любишь, — и тут же вошёл до предела, едва только Макар успел открыть рот. Крепко обхватил его голову руками и стал сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее толкаться, доходя до самого горла.
Ни помочь себе руками, ни подрочить сам Макар не мог — он тоже был весь в мокрой земле, глине и песке или ещё в чём, из чего состояла слякотная жижа, в которой извалял его Серёжа. О том, чтобы брать такими руками его или себя за член, не могло быть и речи, приходилось полностью подчиняться заданным Серёжей темпу и амплитуде движений… Невольно вспомнился Эл. Серёжин брат был единственный, кому Макар разрешал обращаться с собой так бесцеремонно. «Всё-таки, у них много общего», — пронеслось у Гусева в голове, когда он давясь и кашляя готовился принять в себя чужое семя. Но Серёжа и тут не оправдал его ожидания — резко вышел и срывающимся от возбуждения голосом сказал:
— Не так, Гусик… Хочу тебе… вставить. Дашь?
Ну что на это мог сказать Макар? Конечно, даст. Серёже он даст всегда, везде и по-всякому. Даже стоя по колено в грязи посреди холодного и мокрого оврага ночью в глуши городского парка, будучи не единожды униженным им ни за что. И без всякой возможности кончить самому. Да что там даст? Он всё для Серёжи сделает, жизни, если надо, не пожалеет. А тут ему в удовольствие только будет…
— Конечно… — Макар наконец встал на ноги, развернулся к Серёже спиной и нагнулся.
— Чёрт! Смазать же нечем! — с досадой сказал Сыроежкин, плюнул себе на ладони и попытался вытереть их о чистые места своей куртки.
— Не надо… смазывать, — замотал головой Макар. — Я уже. Дома. И почистился… тоже.
— Блять, Гусь! — в сердцах воскликнул Серёжа. — Ты всегда со смазанной жопой из дома выходишь? А вдруг кто вставить захочет, да?! — он опять разозлился и стукнул Макара кулаком в спину.
Такого Макар не ожидал, да и ноги от долгого стояния на коленях в холодной слякоти у него малость занемели — не смог удержать равновесие и упал, еле руки успел вперёд выставить. Ещё чуть-чуть и ударил бы лицом в грязь, в самом буквальном смысле. А так застыл просто в нелепой позе на четвереньках — глупо и смешно: человек в грязной луже со спущенными штанами, но в тёплой куртке, призывно сверкает откляченным голым задом. И сам — чёрный, как негр, только член белый торчит. Так смешно, что плакать хочется. Потрахались, называется… У Макарка и впрямь слезы на глаза навернулись — так обидно и унизительно ему никогда ещё не было. Даже с Элом, хотя тот над ним хорошо в своё время поиздевался.
— Стой уж теперь так, — раздалось сверху, и на спину между лопаток легла Серёжина ладонь. О том, чтобы подняться, Гусев забыл в ту же секунду.
Макар замер. Все прежние горькие чувства внезапно схлынули, растворились, исчезли, и на их месте, словно вылупившаяся из куколки бабочка, стала расправлять свои яркие крылья радостная эйфория — Серёжа входил в него.
Порывистые с оттяжкой толчки разгоняли по телу волны сладостного жара — Макар больше не мёрз, даже мокрые руки и ноги у него согрелись. Он с жадностью ловил эти резкие, немного болезненные движения внутри себя, плавился от тепла Серёжиных рук на своей коже и уже совсем не думал, в какой грязи, холоде и сырости они тут оба увязли. На его разгорячённое лицо то и дело опускалось что-то лёгкое и пушистое, из-под полуопущенных век всё вокруг виделось светлым, мерцающим и удивительно чистым.
Серёжа вбивался сильно, глубоко, крепко вцепившись ему в бёдра, и коротко охал при каждой фрикции. Макара до предела заводили эти звуки (хотя куда уж больше-то?), да и сам он не стеснялся стонать и подмахивать. К чему стесняться? Они здесь одни. Впрочем, будь тут толпа народу рядом, и она не смутила бы сейчас Гусева — он бы её просто не заметил. Макар отдавался человеку, которого слишком долго, слишком страстно желал, надежду на взаимность от которого уже давно утратил, и для него это примитивное сношение на холоде, в уличной грязи было одним из самых прекрасных событий в жизни. Омрачать его нелепыми предрассудками он просто не мог себе позволить.
А ещё Макар прекрасно понимал, что с высокой степенью вероятности никакого продолжения у них не будет. Серёжа выебет его и уйдёт. И больше на грязную шлюху, которую до этого по ошибке считал своим другом, не взглянет. Да, сейчас им овладела похоть, но как он в действительности относится к Макару, Серёжа ясно дал понять перед тем, как нагнуть его в этой луже. Это чувство скоротечности момента и ожидание предстоящей потери, делало для Гусева их единственную близость особенно ценной, а все ощущения от неё — более острыми.
Серёжа начал долбить быстрее, до боли сжав его бока, и Макар с сожалением подумал, что скоро всё закончится. Серёжа кончит, а он — нет. И другой возможности испытать оргазм под любимым человеком у него не будет. Макар перенёс вес тела на одну руку и другой потянулся к своему члену.
— Ты что… Гусик?.. — в Серёжином голосе вместе с возбуждением послышалась обеспокоенность. — Нельзя… так, — он перехватил запястье Макара и аккуратно завёл за спину его перепачканную мокрой грязью руку.
«Значит, не судьба», — с долей разочарования подумал Макар и постарался полностью сосредоточиться на ощущениях в заднем проходе. Его мало волновало, что если б не Серёжа, он уже завтра мучился бы воспалением на члене, а то и чем похуже. Оно всё равно потом пройдёт, а кончить с Серёжей он уже не сможет.
— Я скоро… Гусик… скоро… потерпи, — Серёжа еле мог говорить, видать, и впрямь был на грани. — Потом… тебе…
Что ему должно быть потом, Макар так и не узнал — Серёжа стал двигаться как-то рвано и засаживать особенно глубоко и вместо слов мог только сдавленно мычать, в конце вжавшись в Макара так, что чудом его не уронил. От осознания того, что любимый только что кончил в него, накрыло и Гусева. Блаженство, любовь, благодарность на какое-то время полностью затопили сознание.
К реальности Макар возвращался медленно. Сначала никак не мог понять, почему Серёжа всё ещё здесь и даже что-то ему говорит. Потом с удивлением обнаружил, что сам он теперь стоит на своих двоих, и не в яме, а на пригорке. А Серёжа не просто рядом, он ещё и за руки его держит, и смотрит странно, в глаза заглядывает. Но самое интересное было то, что и вокруг всё изменилось! Пожухлой подгнившей листвы, упавших веток, слякотных луж и грязных дорожек — того, что ещё совсем недавно составляло неприглядный пейзаж городского парка первой половины ноября, почти не было видно — всё скрывал снег. Он поблёскивал отражённым светом тусклых фонарей с главной аллеи парка и делал окружающий мир чистым и уютным, а Сад — полностью оправдывающим своё название, Нескучным.