«Я скучал, — почти шёпотом сказал Макар. — Испугался, когда Зоя сказала, что ты в больнице…» Эл хотел было что-то сказать в ответ, но вместо этого только плотнее сжал губы — дрожащий подбородок и влажные глаза и так выдавали его без слов.
«Ты теперь с ним?» — еле слышно произнёс наконец Громов. Макар кивнул и сильнее сжал его руку. «Простишь меня?» — спросил Эл чуть громче.
Макар собирался сказать: «Уже», но оказалось, с языка готова была сорваться совсем другая фраза. А вот её говорить не стоило, хотя именно эти незатейливые три слова наиболее точно выражали его чувства. Он оглянулся — в палате никого, кроме них не было — другие больные ушли в холл смотреть телевизор. Макар поднёс руку Элека к своему лицу и поцеловал согнутые пальцы. Потом наклонился сам и осторожно прижался своими губами к его, обветренным и потрескавшимся, провёл рукой по горячему лбу, отвёл с него отросшие светлые пряди, губами снял с прикрытых век маленькие соленые капли, ещё раз, уже смелее, поцеловал Элека в губы и сказал: «Выздоравливай скорее».
Эл только зажмурился и судорожно всхлипнул, когда Макар отстранился. Скрипнула дверь в палату, по полу зацокали быстрые каблучки и почти сразу над ухом Гусева раздалось угрожающее шипение: «Что ты ему наговорил, Гусев?! На пять минут нельзя оставить!..» То что Эл, мягко говоря, в расстроенных чувствах, Зоя заметила сразу и вполне естественно поспешила отогнать от своего парня источник возможных неприятностей. Нарываться на выяснение отношений Макар не стал и счёл разумным побыстрее уйти. В дверях оглянулся — Зойка помогла Громову сесть на постели и теперь разбирала свои многочисленные сумки, которые помогал ей тащить сюда Макар. Эл смотрел на него и робко улыбался.
***
— В общем, жалко его… — подытожил Макар.
— Постой, Гусь, ты так говоришь, будто сам его видел, а не с Зойкиных слов, — насторожился Серёжа.
— Ну да, я зашёл к нему… — стараясь не смотреть Сыроежкину в глаза, подтвердил Макар.
— Что?! Ты был у Эла? В больнице? — Сыроежкин вскочил со своего места и встал прямо перед сидящим на диване Макаром. — Я, значит, его тут чуть ли не под дверью караулю, жду когда он со своих дополнительных вернётся, а он вместо этого к бывшему хахалю попёрся?!
— Не ори ты так, мать услышит, — пресёк Серёжину вспышку праведного гнева Макар, дёрнул его за руку и усадил рядом с собой. — Не кипишуй, СыроеХа. Я с Кукушкиной вместе после Таратара заехал. Сумки ей довезти помог. Она знаешь сколько всего ему навезла?
— Ты просто его забыть не можешь! — с раздражением выплюнул Серёжа и отвернулся от Макара, демонстративно скрестив на груди руки. — Видел я ваши фоточки. Извращенцы, оба!
— Серёж, — обнял его Гусев.
— Уйди, Гусь противный! — отпихнулся от него Сыроежкин, но с дивана не встал.
— Серёж, — повторил свою попытку Макар. — Не ревнуй. Эл — с Зоей, я — с тобой. Ну чего ты, ну?
— Ничего!.. — с вызовом посмотрел на него Сыроежкин. — Он ведь лучше трахается, чем я? Ну? Говори давай! А впрочем, не надо, — махнул он рукой и опустил голову. — Эл всё делает лучше, чем я… Что я не знаю, что ли?..
Наверное, стоило сказать, что в постели ему больше нравилось с Серёжей, чем с Элеком, но Макар сознательно не стал врать. Не Серёже — прежде всего себе. Ему было одинаково хорошо с ними обоими, и любил он тоже их двоих. Только вот если без Эла ему было порой просто грустно и тоскливо, то без Серёжи он с некоторых пор вообще не представлял себе жизни. По крайней мере нормальной человеческой. Сыроежкин стал центром его вселенной, и всё существование Гусева крутилось теперь вокруг Серёжи, как планеты крутятся вокруг солнца. Иногда, правда, на ум приходило другое сравнение, тоже «космическое» — сверхмассивная чёрная дыра. Вот что такое на самом деле его Серёжа. Не яркая звезда, прекрасная в самой своей основе, дарящая тепло и свет, а чёрное нечто, приблизившись к которому навсегда становишься его частью. Единственное, чего пока не понял Макар, пересёк ли он горизонт событий или ещё нет? А может, он уже давно там, за радиусом Шварцшильда, и вся его реальная и мнимая независимость безвозвратно утеряна?
Макар ничего не сказал Серёже — поцеловал его, повалил на диван, не обращая внимание на недовольное мычание и слабые попытки к сопротивлению, подмял под себя, и тискал, пока тот не начал сладко постанывать ему в рот, а в дверь не постучала мать и не позвала ужинать.
Первая ссора с любимым на первый взгляд закончилась благополучно. Они ещё несколько раз навещали Эла в больнице, теперь уже вместе, только Макар никак не мог понять — рад ему Громов или нет? Эл каждый раз нервничал и уже через полчаса под каким-нибудь предлогом просил друзей уйти. С братом говорил нехотя, с Макаром и вовсе старался не общаться, лишь бросал на него периодически красноречивые взгляды. Макар думал, что их совместные визиты Элек воспринимает, как изощренную издёвку, и хотел бы ходить к нему один, но не ссориться же опять из-за этого с Серёжей? Вздыхал и каждый раз послушно шёл в больницу в компании Сыроежкина — отказать себе в удовольствии хотя бы так увидеться с Громовым он не мог.
И всякий раз на следующий день после таких посещений в школе на них с Серёжей налетала негодующая Кукушкина и начинала отчитывать: мол, вы два эгоистичных идиота, разве не видите, что Элу хуже, когда вы приходите — ведь знаете, что человек не совсем здоров душевно? Он потом полдня сам не свой — не ест, не пьёт, ни с кем не разговаривает. Серёга на это заявлял ей, что он к своему брату будет ходить, когда и столько раз, сколько вздумается, и всякие там ему не указ. А если Колбасе что-то не нравится, пусть идёт в жопу. Зойка злилась ещё больше, слала в ответ Сыроежкина на хуй и с гордым видом удалялась на своё место. На этом конфликт исчерпывался. Макар в этих перепалках принципиально не участвовал — его мучила совесть.
В последний раз, собрав волю в кулак, Гусев отказался идти к Элеку в больницу. Серёжа на радостях от такого решения друга даже не поинтересовался, чем оно вызвано, и пошёл к брату один. Было это в пятницу, а в понедельник утром Зоя, ни слова не говоря, подошла к Макару и дала ему со всего размаху в челюсть. Прямо на глазах у всего класса. И Таратара, у которого должен был начаться урок. Вообще, они с Кукушкиной не впервые за школьную жизнь выясняли отношения в рукопашную, и Макара даже посетило некое чувство дежавю, но на этот раз Зоя ничего себе не вывихнула, а вот он всерьёз испугался за свой зуб. Не иначе как громовское влияние сказалось — тот драться умел и, видимо, обучил этому делу подругу.
— Блять, сука бешеная! — Сыроежкин, не обращая внимания на крики Таратара с требованием немедленно прекратить безобразие, бросился с кулаками на Зойку — Гусев еле успел его остановить, даже про собственную побитую морду лица забыл.
— Зоя, сядь на место! — приказал Таратар. — Сыроежкин, ты что себе позволяешь? Сейчас оба к директору отправитесь!
— Зоя, что с ним? — еле шевеля распухшим губами спросил Макар. На Кукушкину он даже не разозлился — ему просто было страшно. За Эла.
— Это всё ты виноват, оказывается! — как готовая к атаке змея, шипела разъярённая Кукушкина, напрочь проигнорировав слова учителя. — Из-за тебя он такой был! Даже не из-за братца своего полудурошного. Его в психиатричку перевели вчера. Потому что ты не пришёл, урод!..
Дальше договорить ей не удалось — Семён Николаевич устал терпеть такое непотребство и за руку вывел Зою из класса. И сам скрылся с ней в коридоре.
— Вот пускай с директрисой теперь объясняется, дура! — сказал всё ещё взвинченный Сыроежкин и с грохотом отодвинул стул за своей партой.
— Не потащит он её к директрисе, Таратара что ли не знаешь… — мрачно сказал Макар и уронил голову на руки.