— С чего это? — напрягся Серёжа. — Вы ж вроде как с Колбасой, ну это… нормально были.
— Да по ходу доХадалась она. Про нас с Элом.
— Бля-ать! — схватился за голову Сыроежкин. — Чё ж делать-то? Она ж разболтает всем! Слушай, а ты же с Элом — всё уже, разве нет? — вдруг встрепенулся Серёжа: уж очень нехорошие подозрения пришли ему на ум.
— Ну конечно всё, Серёжа, — поспешил успокоить его Макар. — Мы с ним и не друзья уже, сам знаешь. А болтать Зойка вряд ли станет — не в её интересах.
— Тогда чего она так?
— Ну… — Макар тяжело вздохнул и нахмурился.
Лишний раз напоминать себе, что все основания ненавидеть его у Кукушкиной действительно есть, было неприятно. Но закрывать глаза на правду и прятать, как страус, голову в песок тоже не хотелось — глупо это как-то, не по-взрослому.
— Элек в своё время сам меня послал куда подальше, — сказал Макар и отвёл глаза. — А потом его переклинило очередной раз, и он, значит, того… на попятную пошёл. Особенно, когда понял, что мы с тобой… ну, вот-вот вместе будем. Ревновал… Да и вообще, он же давно про меня всё узнал, самый первый, можно сказать, и…
— Клинья к тебе подбивал?! — заранее возмутился Сыроежкин.
— Не, — Макар отрицательно покачал головой — наговаривать на Эла не хотелось. — Он просто за тебя боялся сильно. Не хотел, чтобы я любимого братика «в противоестественную связь» втягивал. А клинья к нему я сам подбивать начал… Ай!
У Макара даже слёзы на глазах выступили — услышав последнюю фразу, весь из себя больной Сыроежкин в два счёта напрыгнул на него, ухватил за волосы, запрокинул назад голову, и с такой силой потянул вниз, что у Макара дух перехватило.
— Ну, Гусь!.. — прошептал Серёжа, — Вот этого я от тебя не ожидал. Шлюха ты и есть шлюха, даже братом моим не побрезговал… Только я — не Эл, Гусик, имей ввиду — блядство твоё терпеть не буду, так и знай!
— Да это ж в прошлом уже, ну чего ты?.. — потирая пострадавшую макушку, сказал Макар, когда его наконец отпустили.
Серёжа лежал на диване, скрестив на груди руки, и, насупившись, сверлил его глазами.
— Ты пойми, СерёХа, — попытался объясниться Гусев. — Я ж тоХда только издали по тебе вздыхать моХ, а тут Эл со своим шантажом… Ну, меня это задевало сильно, и я к нему изредка подкатывал. Мол, раз ты мне с СыроеХой быть не даёшь, давай тоХда сам вместо него… Ну, как бы в шутку… и позлить его малость. ОтыХраться…
— И он в итоге повёлся, — горько усмехнулся Сыроежкин. — Чё! Я б тоже не устоял, если бы ты ко мне так…
— Серёж, я от него отстал потом — жалко стало, — со вздохом продолжил Макар. Его опять накрыло чувством вины, а все мысли снова занял несчастный Серёжин близнец. — Он же, когда к нему парень лезть начинал, совсем дурной делался. Ну, ты и сам знаешь, наверное. Я потом сообразил — по тому бреду, что он нёс, и по тому, как он вёл себя, что с ним что-то нехорошее произошло. Совсем плохое. Ну, когда он беХал-то от нас и от профессора своего. Помнишь, да? Ну вот. Изнасиловали его тоХда… или пытались. А у него ж и так-то с Холовой не очень было, а уж после такого! В общем, перестал я к нему лезть, Серёжа.
— Ну, не зна-аю, — скептически посмотрел на Макара Сыроежкин. — А чего ж он потом-то с тобой мутить начал?
— Да хрен поймёт.
Макар и правда не знал, как так получилось, что Элек, ни в каком виде не признававший такие отношения, в один прекрасный момент сам стал их инициатором.
— Кто знает, шо у него там в башке творится? — продолжил рассуждать Гусев. — Может, привязался — мы ж с ним много времени вместе проводили, тренировались… Может, захотел попробовать из любопытства. Может, ещё чего… Откуда мне знать? — развёл руками Макар.
— Или влюбился.
— Влюбился, — на автомате повторил Гусев и с тоской уставился в пустоту. — А Зоя это поняла. Когда он в психушку-то загремел… после того как я не пришёл. Видела, как он на меня реагирует… — Макар опять замолчал, а через мгновение словно бы очнулся: — Да нет, Серёг, шо ты Ховоришь такое? Какая любовь? Он Зойку свою любит, а я так… придурь его очередная.
— Ты его любишь? — тихо спросил Сыроежкин, уже без всякой обиды, с болью взглянув на Макара.
— Серёж!.. Я тебя, тебя люблю!
Макар сразу же обнял Серёжу, навалившись всем телом, закрыл поцелуем рот и полез рукой ему в штаны, вынуждая забыть и про Эла, и про дурацкие разговоры о любви, и про возможное выяснение отношений — про всё, лишь бы только не услышать ещё один вопрос о своих чувствах к Громову. Потому что соврать в ответ у него просто не повернётся язык.
***
Элек вернулся в школу только в начале марта. Бесконечные больницы, потом лечение дома, курсы психотерапии доконали его до такой степени, что он был готов на всё, только бы это быстрее закончилось. В том числе и выработать такую стратегию поведения, чтобы убедить докторов в своём абсолютном психическом здоровье.
Он стал артистом. Путём проб и ошибок сумел изобразить перед врачами нужный результат, и его досрочно выписали сначала на амбулаторное лечение, а потом и окончательно. И пусть ему по-прежнему каждое утро хотелось выйти в окно, а по ночам мучила бессонница, выглядел он спокойным и жизнерадостным. Хорошо общался с родными, при встречах с братом, который исправно навещал его дома, ни разу не спросил про Макара, когда приходила Зоя, был с ней предупредителен и весел и даже, выгуливая Рэсси, иногда знакомился на улице с другими собачниками. В общем, очень удачно играл роль позитивного и коммуникабельного подростка.
Но в свой первый учебный день Элек смог дойти до школы только благодаря ударной дозе таблеток, которые предусмотрительно припас с собой ещё с больницы. Да, как и многие пациенты, он очень скоро просёк, что лекарства которые раздавала больным сестра, можно не глотать, а если вести себя тихо, то и уколов не назначат. Что именно это были за таблетки, Элек не знал, но маленькие зелёные драже в отличие от своих соседей по палате он в унитаз не смывал, а аккуратно складывал в бумажный кулёчек, который всегда держал при себе. Такая бережливость имела под собой одну-единственную цель — накопить этих пилюль побольше и, когда станет совсем невмоготу, выпить их все разом. Правда, под конец своего пребывания в доме скорби, идею эту Элек оставил по этическим соображениям, но таблетки продолжил исправно собирать. Очень редко он принимал их уже потом, дома, когда терпеть бессонницу не оставалось никаких сил, но в целом старался обходиться без химии. Тем более, что и участковый психотерапевт ничего ему не назначил.
А утром перед возвращением в школу на Эла накатила такая паника, что он всерьёз испугался. Как он придёт в класс, как его встретят, как будут смотреть на него?.. Как он сам отреагирует на Макара? Он не видел Гусева больше двух месяцев, даже фотографии его сжёг, вместе с негативами. Это стоило Элу огромных волевых усилий — надо было не просто избавиться от снимков, но и заставить себя не открыть конверт с ними, не начать смотреть: один вскользь брошенный взгляд на фото человека, который стал его личным наваждением, мог привести Элека к катастрофе. Тогда он справился, но сейчас? С трудом переведя дыхание от предчувствия неминуемого ужаса, дрожащими руками Эл отсчитал четыре спасительных кругляшка и запил всё водой. Потом забрался обратно на кровать, обхватил себя руками и стал ждать.
Когда Виктор Иванович вошёл в комнату сына, чтобы проверить, не проспал ли тот, Элек уже был в норме. А в школе на Громова и вовсе накатила такая апатия и пофигизм, что на Серёжино приветствие он только лениво кивнул и прошёл на своё место. Макару он тоже кивнул и, о, радость, ничего при этом не почувствовал. Даже подумал грешным делом, что зря он до сих пор с пренебрежением относился к достижениям современной фармакологии — на каждую душевную хандру найдется своя химическая формула.