Правда, не долго музыка играла, не долго фраер танцевал — едва Эл с Зоей вернулись домой, подруга учинила ему допрос с пристрастием:
— Что ты принял, Эл? — спросила Кукушкина строго.
— С чего ты взяла, что я что-то принял? — зевнул Громов.
— С того, что ты весь день, как стукнутый, ходишь, носом клюёшь и вообще ни на что не реагируешь! И зрачки у тебя большие.
— Принял и принял, — не стал отпираться Элек. — Какая разница что, если помогает?
— Помогает от чего? Ты же теперь здоров, тебе доктор ничего не прописывал, я точно знаю, мне Виктор Иванович сказал! — завелась Зоя. — Как эти таблетки называются?
— Зой, ну что ты, а? — поморщился Элек. — Давай лучше о чём-нибудь приятном поговорим, а не о лекарствах.
— Эл, пойми, я волнуюсь за тебя, — как можно спокойнее сказала Зоя. — Покажи мне эти таблетки. Пожалуйста.
— Нет, Зоечка, извини, не буду, — твёрдо сказал Эл и обнял свою подругу.
Надо было бы её поцеловать для убедительности, да и не только поцеловать, пока родители с работы не вернулись, но Элу отчего-то о сексе даже думать не хотелось. А вот Зоя, похоже, была настроена более решительно. Она сама стала его целовать и гладить, почему-то в основном по груди и бёдрам, но, не встретив должного отклика со стороны Эла, остановилась.
— Знаешь, Элек, раз уж ты сейчас не настроен, сделай мне чаю, — сказала она и, закусив губу, стала оглядывать комнату. — И поесть чего-нибудь… А я пока руки помою.
Ну, чаю так чаю — Элек пошёл на кухню ставить чайник и раздумывать над тем, чем бы угостить девушку. Только накрыл на стол — из ванной донёсся душераздирающий вопль:
— Э-эл!..
Эл только вздохнул устало и пошёл на зов — что могло приключиться с Зоей в ванной, он даже не представлял. Серёжку что ли в раковину уронила?
— Зоя!.. — впервые за этот день, если не считать раннего утра, он почувствовал некое эмоциональное шевеление.
— Что… это?! — Зоя даже говорить от негодования нормально не могла. — Где ты их взял?..
Она сунула Элу под нос ладонь с раскрытым бумажным кулёчком, в котором, призывно поблёскивая гладкими зеленоватыми бочками, лежал весь его стратегический запас душевного спокойствия и хорошего сна. Рядом на стиральной машине лежал развороченный школьный портфель.
— Зоя, отдай, пожалуйста! — Эл протянул руку, чтобы забрать таблетки.
— Нет уж! — ладонь сразу же сжалась в кулак и скрылась за спиной у своей хозяйки. — Сначала ты мне скажешь, что это за таблетки такие, и откуда они у тебя! — потребовала Зоя. — А уж потом я их отдам. Виктору Ивановичу!
— Зоя, — Эл постарался придать своему голосу максимум суровости. — Ты без спроса рылась в моих вещах!
— Да! — Зоя сделала круглые глаза и даже не потрудилась изобразить смущение или раскаяние. — Рылась. Можешь жаловаться на меня в Спортлото. Но таблетки я верну, только когда скажешь, откуда они и как называются! И сколько ты их сегодня съел!
Элек занервничал. У него не было зависимости, ведь он почти не трогал лекарства, но само их наличие под рукой придавало уверенности, а сегодня и вовсе позволило нормально провести целый день в школе. Лишаться чудодейственных пилюль очень не хотелось. Он предпринял попытку отобрать таблетки, Зоя выкрутилась, попробовал ещё, опять потерпел фиаско, и уже было решился действовать в полную силу, чего сначала делать не хотел, но Зоя, предвидя своё скорое неминуемое поражение, извернулась так, что смогла дотянуться до раковины и высыпала всю пригоршню драже в сливное отверстие. И открыла кран.
— Ох, Зоя! Что же ты наделала!.. — словно царевна из сказки, чей недальновидный супруг бросил в печь лягушачью кожу, схватился за голову Эл. Но было поздно — любовно хранимые им таблетки отправились в свой последний путь по канализационным трубам.
— Что я сделала? — удивилась Зоя. — Не позволила тебе травить свой организм всякой дрянью. А теперь пойдём попьём чаю, и ты мне всё расскажешь, — она взяла его за руку и повела в кухню.
Эл так распереживался, что теперь ему придётся лицом к лицу столкнуться с суровой реальностью, причём уже завтра, что даже обидеться на Зою забыл. Да и как обижаться на любимого человека, который хоть и осложнил ему жизнь, но сделал это исключительно из добрых побуждений? К тому же, утренняя доза почти перестала действовать, и Элек опять почувствовал себя слабым, несчастным и очень одиноким. А в такой ситуации, как известно, выход один — держаться кого-то смелого, сильного и неравнодушного…
В общем, Элек всё как на духу рассказал своей девушке. И про то, откуда таблетки, и про то, зачем их собирал, и про то, как со страху этим утром выпил сразу несколько штук. Самого главного только не сказал — того, что причина его непроходящей хандры имеет совершенно конкретное имя и фамилию.
— В общем, Зоя, с тех пор, как мы тогда с Серёжей поссорились, — Элек замялся ненадолго, глотнул чаю, чтобы прополоскать пересохшее горло, и попробовал понятнее сформулировать свою мысль: — Я, как бы это сказать? Не знаю… Хотя и в прошлом уже всё, и мы нормально теперь с ним общаемся… Но всё равно, — он опять замолчал, подбирая нужное слово, — я не чувствую себя… целым что ли… Как будто кусок сердца где-то потерял, — грустно улыбнулся Элек. Вышло до неприличия пафосно, но именно так он себя и ощущал — человеком с половиной сердца.
— А я?.. — тихо спросила Зоя, когда Эл закончил свою исповедь. — Как же… я? — уже совсем еле слышно повторила она, прикрыв рукой дрожащий подбородок и, отведя полные слёз глаза.
— Без тебя меня бы уже не было, — в тон ей ответил Элек. Подошёл, обнял крепко и сам, еле сдерживая слёзы, прошептал: — Прости… прости меня, Зоя! Я идиот, псих… Тебе не повезло с парнем, я знаю… Но я так люблю тебя! И я всё сделаю, лишь бы ты была со мной!..
***
Всё было просто замечательно. Серёжа даже и не думал никогда, что можно быть настолько довольным жизнью человеком — Гусь был его целиком и полностью, даже имени Эла при нём не произносил. К тому же, практически всё время они проводили вместе: в школе, после школы, а на выходных вместе ходили в бассейн, куда чуть ли не силой затащил ленивого Сыроежкина Макар. Даже ночевать друг у друга оставались с завидной регулярностью. Родители, правда, время от времени капали Серёже на мозги, что, вот дескать, расстался с такой хорошей девушкой, и нет бы новую поискать или за учёбу как следует взяться, так он всё с Гусём своим ошивается. Как маленький, прям.
Серёжа на эти причитания предков только тихо посмеивался себе — развлечения у них с Макаром были совсем не детскими. Трахались, как кролики, проще говоря. При каждом удобном случае. Насмотревшись, как кайфует под ним его друг, Серёжа сам в итоге набрался храбрости и поддался на уговоры попробовать для разнообразия снизу. Попробовал один раз — в чём прикол не понял, сказал, что надо ещё. Потом опять — заявил, что не разобрался, а потом выдал, что он теперь будет снизу, пока не научится кончать без рук. А то чего это Гусь умеет, а он нет? Макар, правда, его маленькую хитрость сразу просёк и сказал, что своего любимого лентяя он готов трахать хоть всю оставшуюся жизнь, но иногда и Серёже придётся потрудиться.
С учёбой у Сыроежкина всё было не так радужно, как с половой жизнью, но тоже, в общем-то, неплохо. Таратар по просьбе Макара согласился дополнительно заниматься с ними обоими, и Серёжа, пусть ворча и сетуя на тяжёлую жизнь, но всё ж таки вытянул и алгебру, и геометрию на приличный уровень. А заодно и физику — потому что Семён Николаевич сказал, что она им для поступления понадобится. Слабые Серёжины возражения, что физик их просто так готовить не будет, отмёл, как несостоятельные: «Чего тут готовить-то, в рамках школьного курса? С этим и я вполне справлюсь!» Гусь, конечно, не преминул потом сообщить, что Таратар им на самом деле великое одолжение делает, и вовсе для него это не раз плюнуть: «Вон, смотри, Сыроега, как он методичками и пособиями по физике обложился — для нас старается! Ценить надо». Но ценить у Серёжи не получалось, учёба для него как была каторгой, так и оставалась. Зато результаты впечатлили — по всем техническим предметам он стал твёрдым хорошистом.