То, что любимый братишка теперь никаких поползновений в сторону его Гусика себе не позволяет и кроме своей Колбасы, с которой чуть ли не пылинки готов сдувать, никого и знать не хочет, радовало Серёжу несказанно. Конечно, было немного жаль, что с Элом они уже не так близки, как раньше, но зато все счастливы — и сам Серёга, и Гусь его, и Элек. Чего ещё желать? Эл так вообще демонстрировал собой живое воплощение достижений советской психиатрии — отличник, спортсмен, красавец, комсомолец, активист, любимец учителей и одноклассников, недосягаемая мечта всех девчонок, кроме одной. В общем, как Сыроежкин, только лучше. Спорт, правда, Громов сменил: из хоккея ушёл без объяснения причин — увлёкся самбо. Короче, как ни посмотри, кругом одни плюсы.
Майка, бывшая Серёжина девушка, каким-то образом умудрилась внушить своим кавалерам, что Серёжа — хороший парень, ни в чём не виноват, и конфликтовать с ним глупо. А всё зло — исключительно от дуры Кукушкиной. И Витёк с Вовкой, как только сами от боевых ран оправились, навестили Серёжу дома, извинились перед ним и предложили мир-дружбу-жвачку. Ну, от последнего Сыроежкин гордо отказался, этого добра ему и так хватает, но старые обиды великодушно простил. Тем более, что и сам во многом неправ был. Макар тоже Смирнову с Корольковым руки пожал и велел передавать привет Светловой, мол, она положительно влияет на своих друзей. Витёк на это кивнул, улыбнулся загадочно и обнял за шею Вовку. Тот почему-то покраснел и сказал, что Майя открывает в них новые грани. Ни Макар, ни Серёжа не поняли, что это значит, но окончанию конфликта порадовались и даже все вместе отметили это бутылкой батиного портвейна.
Жизнь однозначно налаживалась.
***
— Держи, Чиж, заработал! — Макар вложил в ладонь Рыжикову пачку Мальборо и похлопал его по плечу.
— Может, ещё чего для тебя узнать? — Чижиков задумчиво покрутил в руке сигареты и вопросительно посмотрел на Гуся. — Я никому не скажу, что ты интересуешься.
— С чего такая прыть, Рыжиков? — на всякий случай решил поинтересоваться Макар, хотя согласие своё готов был дать уже в первую секунду.
— Ну… курево заканчивается быстро, а где я ещё такое приличное достану? Это ж такие деньжищи…
— Курить — здоровью вредить, — сказал Макар и повнимательней пригляделся к приятелю.
Мелкий рыжий сосед явно чего-то недоговаривал. Он всегда был себе на уме и без мыла в любую щель пролезть мог. Часто буквально. С годами Чижиков, конечно, здорово вытянулся, Макара почти догнал, но своего умения быть в курсе дел всех своих знакомых не утратил. Как и способности узнать что угодно у кого угодно и для кого угодно. За разумное вознаграждение.
— Я Эла попросил мне с алгеброй помочь. С геометрией-то у меня нормально всё, а вот с алгеброй!.. — протянул Чиж, чиркнул спичкой и с явным наслаждением затянулся первой сигаретой из новой пачки.
— И? — Макар поморщился — он с некоторых пор с куревом завязал, также как и со всеми другими излишествами.
— Мы с ним в школе занимаемся, после уроков. Его разговорить не проблема — мы ж друзья и всё такое…
— ДоХоворились. Только, Чиж, у меня не табачная фабрика — Мальборо каждый раз не обещаю, но чем смоХу — отблаХодарю, — Макар снова похлопал приятеля по плечу и, распрощавшись, пошёл домой — ему и так большого труда стоило улизнуть от Серёги и выцепить Чижа за гаражи для приватного разговора.
С тех пор как Элек вернулся в школу, Макар всё никак не мог отделаться от мысли, что с ним не так всё просто, как кажется на первый взгляд. Вот не верилось, что всё у Громова хорошо, ну, хоть ты тресни! С братом почти не общается, его, Гуся, не замечает, зато со всеми остальными — рубаха-парень. Что-то здесь не то. А как узнать, где то? Серёжу не спросишь, да он и сам свято убеждён, что у братика всё зашибись. К Элеку не подойдёшь — вокруг него Кукушкина, словно коршун, вьётся, того и гляди — в морду вцепится. Остаётся только окольными путями узнавать, как там Эл на самом деле, действительно ли он счастлив и доволен жизнью. И правда ли он про него, Макара, забыл? Ну, о последнем Гусев всё же старался не думать — ни к чему это теперь.
И вот, мучаясь сомнениями и беспокойством за бывшего своего друга-тире-врага, Гусев подговорил Чижикова-Рыжикова сблизиться с Элом, вывести его на разговор по душам, да выспросить ненавязчиво, с глазу на глаз, как тому живётся-можется, как настроение, всё ли путём, ну и так далее. Чиж такой просьбе только обрадовался, но сказал, что за спасибо стараться не будет, ибо затея рисковая — можно от Зойки люлей огрести. А так хоть моральная компенсация будет.
— Вообще, Элек, когда народу рядом нет и Колбаса его не пасёт, грустный какой-то. Молчит в основном, — начал первый свой доклад Рыжиков. — Но со мной не очень-то помолчишь, сам знаешь. Так что в итоге он сказал, что жизнь — отстой, брат его не любит, друзей нет, а если Зоя его бросит, то вообще кранты. Как-то так. А потом почему-то про тебя спросил. Я вот не въезжаю, Гусь, что у вас за дела такие? Ты — про него, он — про тебя… Вы чё, разговаривать, как люди, вообще разучились? — спросил под конец Чиж. — И чего ты им вообще так интересуешься?
Макар на вопросы принципиально отвечать не стал — не Рыжикова ума дело. Вручил ему обещанные сигареты, поблагодарил и хотел было уже распрощаться, как Чиж ему дальнейшее сотрудничество предложил. В общем, раз такое дело, решил Гусев, надо пользоваться возможностью и хотя бы так послеживать за Громовым. Тем более, тот его не забыл, оказывается.
Последняя мысль особенно грела сердце. Хотя, конечно, новость, что у Элека вовсе всё не так зашибись, как он хочет это всем продемонстрировать, расстраивала. Не зря, выходит, у Макара в последнее время сердце ныло при виде его веселой мордахи. Но что со всем этим делать, Гусев не представлял — принять тот факт, что Элек Громов навсегда ушёл из его жизни, не получалось, а ставить под угрозу свои отношения с его братом — страшно.
Серёжа, как выяснилось, оказался большим собственником. Поначалу это приятно удивляло Гусева — он и сам был ревнив, и такое отношение к себе считал проявлением любви с Серёжиной стороны. Но постепенно стало тяжело — Серёжа постоянно требовал от него отчёта: где был, что делал, с кем общался. И если подозревал, что друг что-то скрывает, устраивал скандалы, истерил, распускал руки и в самых грубых выражениях припоминал Макару его недавнее сомнительное прошлое. А потом ещё и дулся показательно…
Один раз у них так даже чуть до драки не дошло. Макар на улице случайно знакомого одного встретил, когда из магазина домой с авоськой картошки шёл. Мужик этот поинтересовался, куда пропала Катерина, никак хахалем обзавелась? Ну, «Катерина» и похвасталась — да, мол, парень теперь есть. Любимый. А со старыми приключениями покончено. Мужик такой новости почти искренне порадовался, пожелал счастья в личной жизни и обнял Макара на прощание. Может, чуть дольше, чем положено у приличных людей обнимал, но Макар на это тогда внимания не обратил — к Серёге торопился.
Серёжа встретил его злой и мрачный и вместо того, чтоб идти плавать, как они договаривались, потащил в гараж. А там буквально прижал его к стенке — колись, мол, Гусь, по-хорошему, что за мужик тебя под окном лапал. Макар врать любимому не хотел и сказал честно: знакомый это, но не близкий, так, несколько раз у в скверике у Большого пересекались. Серёжа, как про плешку услышал, совсем тормоза потерял, орать начал: «Ёбарь, значит, твой бывший? А щас небось ты ему сосал в подъезде? Или он тебя отодрать успел, шлюха?! Да тебя ж пол-города переебало, сука ты такая! И опять продолжаешь?!.» Дальше Макар слушать не стал — сам разозлился. Тряхонул Сыроегу за грудки и пощёчину ему влепил. Несильную. Больше, чтоб его истерику прекратить, чем в отместку за оскорбления. Но Серёга от этого только больше завёлся — сразу в челюсть ему заехал. Макар даже увернуться не успел. Но хорошо, сдержался вовремя и Серёжу в ответ бить не стал, иначе точно б чего-нибудь поломал ему. А так только скрутил и мордой к столу прижал, чтоб не рыпался.