Эл снисходительно улыбнулся, сказал: «Ладно!» и вышел. Никаких пяти минут у Зои, разумеется, не было — в лучшем случае через две он начнёт её звать или того хуже — вернётся за ней лично. В этом плане Зоя своего парня знала, как облупленного — у него в таких делах терпения нет.
В три секунды отстегнула она английскую булавку, которой был скреплён слишком большой вырез платья, и метнулась к комоду. Ещё двадцать секунд ушло на то, чтобы нашарить в отсеке с бельём россыпь блестящих квадратиков с ребристыми краями, и столько же, чтобы в полумраке забитого трусами и носками ящика, практически на ощупь, проколоть каждый. Пять секунд, чтобы незаметно пристроить булавку на место, три — чтобы поплотнее задернуть шторы, пятнадцать — скинуть платье с трусами, потом лифчик… Чёрт, причёска! В этот раз любовь к хитрозаплетённым косам явно вышла ей боком — Зоя стала лихорадочно распускать то, что вертела утром на голове почти в течение тридцати минут.
— Зоя!.. Ты идёшь?
— Да! — срывающимся от волнения голосом крикнула в ответ Зоя и с удвоенной силой стала распутывать волосы.
Оставалось совсем чуть-чуть, но в комнату вошёл Элек — голый, весь в каплях воды и босиком. Увидел такую же голую Зойку, стоящую в куче своей одежды и воюющую с последней косой, молча подхватил её на руки и понёс в душ. «Свет!» — мелькнуло у неё в голове, уже в ванной. Будут ли заметны проколы на фольге она не знала, и единственное, о чём теперь могла думать, как убедить Эла заниматься любовью в темноте.
— Давай сегодня без света. Для разнообразия, — предложила взъезжающая обратно в комнату опять на руках у любимого Зоя и сразу же щёлкнула выключателем.
— Как скажешь, птичка моя, — шепнул ей на ухо Эл и плавно опустил на кровать.
Такого лёгкого согласия Зоя не ожидала, но про себя порадовалась — одной проблемой меньше. Однако, возникла другая — в конце Эл не позволил ей сесть, как обычно, сверху, а на это был определенный расчёт: так она могла бы сама снять презерватив и, если бы он заметно порвался, не афишируя это, выбросить. Не тут-то было — её нагнули в коленно-локтевую и за сим — всё: лежи, Зоечка, и мучайся, гадай, как всё прошло, не запалил ли тебя любовник на диверсии? Вот Зоя и лежала, вся тряслась от страха — поймёт, не поймёт?
Эл вернулся из кухни, где стояло мусорное ведро, довольный — значит, ничего не заметил, и Зоя в первые с момента своего прихода по-настоящему расслабилась: затея удалась, и её не раскрыли. На радостях полезла к нему с поцелуями, Эл опять завёлся, не глядя взял новую резинку, и всё опять прошло по тому же сценарию.
А потом до Зои дошло, что же она натворила. Представила себя с пузом и Эла, который перспективе скорого отцовства ни разу не обрадовался и даже свалил от такого «счастья» прямо… в объятия Гусева. И ей стало худо. В прямом смысле слова. Было это уже за столом — Элек поил её обещанным шампанским, угощал всякими деликатесами, а Зоя, сделав очередной глоток, опять вообразила себя одну-одинёшеньку с ребёнком или даже с двойней, без надежды поступить в институт и выйти замуж, живущую с вечно попрекающими её родителями, и, побледнев, свалилась в обморок.
Эл переполошился так, что вызвал скорую. Даже Зойкин бурный протест (а очнулась она почти сразу) на него не подействовал. Скорая приехала, признала Зою абсолютно здоровой, хоть сейчас в космос запускай, сделала обоим выговор по поводу употребления алкогольных напитков и уехала, пожелав напоследок не травить молодой неокрепший организм и думать о будущих детях. Элек сразу повеселел, а Зоя приуныла.
— Ты меня не бросишь, Элек?
Вопрос был глупый, и Зоя это прекрасно понимала, но не спросить не могла. В конце концов, она сама регулярно повторяла эту мантру Элу — что любит и будет с ним, что бы ни случилось. Она говорила искренне и в своих словах была твёрдо убеждена, так почему бы не поверить и в его слова тоже?
— Конечно, Зой! Никогда не брошу! — Элек расцвёл в такой счастливой улыбке, что у Зои, что называется, отлегло от сердца.
Вспомнился Чиж со своей мелкой, и Зоя подумала, что раз он, парень, да ещё в таком юном возрасте справился с заботами о маленьком ребёнке, то она тем более осилит. Хоть двоих родит и воспитает! А если рядом будет Эл, то ей и вовсе ничего не страшно — вдвоём им всё по плечу.
***
Учебный год начался без приключений. Таратар гонял их с Сыроегой в хвост и в гриву, а когда узнал, что оба собрались поступать в МЭИ, стал мучить ещё сильнее. Особенно физикой, которой занимался с ними с большим удовольствием — видно математика за столько-то лет успела Семёну Николаевичу немного поднадоесть.
Макар старался налегать на учёбу, ведь впереди светила перспектива поступить в вуз с военной кафедрой и как минимум на пять с половиной лет забыть о срочной службе в рядах вооруженных сил. Да и потом, если призовут, офицером служить куда приятнее, чем рядовым. И война наверняка уже к тому времени закончится. Серёга, в отличие от Гуся, на эту тему вообще не парился — у его папаши были какие-то связи в военкомате и деньги, чтобы этими связями грамотно воспользоваться. Так что он, как и Эл, армии не очень боялся — родня отмажет, а ежели им с братом вдруг в порыве гражданской сознательности приспичит долг Родине отдать, то служить они будут с комфортом и рядом с домом.
Серёжа, кстати, в последнее время вёл себя вполне спокойно, только взбрыкивал иногда, когда Макар пытался на него давить — уроки вовремя делать заставлял, следил, чтоб тот дополнительные не прогуливал и бухать без повода не разрешал. Ну и курево отбирал ещё.
— Ты, Гусь, правильный стал, пиздец просто! — фыркнул недовольно Сыроежкин, когда очередная пачка его сигарет отправилась прямиком в мусорку. — Не пей, не кури, учи уроки, бля!.. Да меня мать так не прессует, как ты! Чё с тобой случилось? Сам же хулиганом был, шлялся — пробы негде было ставить. А теперь?
— А теперь я вырос, дурачок, — щёлкнул его по носу Макар. — Ответственность и всё такое… за тебя в том числе.
— Потому что ты меня ебёшь? — засмеялся Серёжа.
— Потому что я тебя люблю, балда, — вздохнул Макар. — И кончай материться уже.
— Ой, бля-а! — тут же скорчив кислую мину, протянул Серёжа, поправил на плече сумку и быстрее зашагал к школе. Покурить ему не дали, он был раздражён и даже на признание Макара никак не отреагировал.
— А хулиХаном я никогда не был, — сам не зная, за что извиняясь, сказал Гусев, уже догнав Сыроежкина. — Не знаю, почему так все думали.
— Ну, сейчас-то ты точно не хулиган, — кивнул Серёжа. — Хуже Эла стал. Примерный комсомолец! Может, ещё и в партию метишь, а, Гусик?
— Я пока мечу только в институт поступить, — Макар сознательно проигнорировал Серёжин сарказм. — А ты сам чего в жизни хочешь?
— Я? — Серёжа задумался. — Ну… тоже получается, в институт. Сначала. А потом не знаю. Какую-нибудь работу непыльную, и чтоб платили хорошо. А ещё я с тобой хочу жить, — последнюю фразу он сказал уверенно, словно это было единственное, что не вызывало у Серёжи никаких сомнений.
— Правда?.. — Макара так поразили эти слова, что он даже остановился и Серёжу за руку схватил. — Ты правда этого хочешь?!
— Хочу, — Сыроежкин хитро улыбнулся и, кокетливо прищурившись, посмотрел на Макара. — Ты, конечно, иногда такой душный бываешь, Гусь, хоть на стенку лезь. Но это хорошо даже — я без тебя совсем разболтаюсь.
— Серёжа… — только и смог прошептать Макар. — И я с тобой хочу… очень!
— Если твою жопу опять на приключения не потянет, мы с тобой всё время вместе будем. До конца жизни! — неожиданно серьёзно сказал Сыроежкин и обнял его за плечи. — Но ты должен помнить: ты — только мой!