О, об этом Макар не забывал! В школе ни на шаг от Серёжи не отходил, после уроков тоже при нём был, как привязанный, на Эла в классе и то смотрел украдкой. И тихонько офигевал. Оказалось, что даже с приятелями, их с Сыроегой общими приятелями, ему нельзя общаться так, чтобы не вызвать Серёжиного недовольства. Нет, сцен Сыроежкин из-за этого не закатывал, но дёргался и нервничал так заметно, что Макару попросту становилось его жаль. И он старался лишний раз не давать повода.
Сам же Серёжа словно расцвёл и без преувеличения стал настоящей звездой класса. Вокруг него на переменах вечно собиралась целая толпа ребят, которой он что-то рассказывал забавное, красуясь перед публикой, шутил, улыбался направо и налево, ловил на себе восхищённые взгляды девчонок, умудряясь не ссориться при этом с парнями… Макар в такие минуты смотрел на него и думал — до чего же красив его Сыроега! И если бы не был влюблён в него с шестого класса, то обязательно влюбился бы сейчас.
Какими же смешными и нелепыми казались теперь его детские страхи потерять уважение и авторитет у одноклассников, как он ревновал к возможной Серёжиной популярности, когда тот только перевёлся в их школу! Всё, чего так боялся Макар четыре года назад, сбылось, но ничего ужасного в этом не оказалось. Да, Гусев фактически превратился в тень Сыроежкина, и что? Зато он единственный, кто по-настоящему может обладать им, заставлять смеяться от счастья, терять голову от желания, бешено ревновать или безмятежно радоваться одному своему присутствию. Только при нём Серёжа не скрывает своих слабостей, не стесняется даже самых постыдных фантазий, только ему доверяет самые сокровенные мечты и только с ним делиться своими страхами и надеждами. И только он слышит Серёжино: «Я люблю тебя!» Иногда нежное и ласковое, иногда с трудом произносимое сквозь стоны и сбившиеся дыхание, иногда — с угрозой или даже яростью, а иногда — обречённое. Но чаще всего — простое и обыденное, будто замечание о погоде или перечисление уроков на завтра. И это «я люблю тебя» для Макара самое ценное и дорогое.
Однако, за такое счастье приходится платить, и не дёшево. У Макара больше нет своих друзей и приятелей, нет личного времени и пространства, нет интересов, не связанных с Серёжей, да практически ничего своего нет. Это тяжело и кажется несправедливым, но он сознательно пошёл на такой шаг — его любимый болезненно ревнив, к тому же до сих пор не простил и не смирился с тем, какую жизнь Макар вёл ещё год назад. «Бывших блядей не бывает!» — упрекнул его Сыроежкин, когда они ссорились последний раз, и Макар, хоть и прописал тогда Серёге леща за хамство, а всё же не мог не сознаться себе, что тот прав.
Макар до помутнения рассудка обожал своего Серёжу, только вот ночью ему снился Эл, днём он надеялся хоть мельком ещё раз увидеть Митю, а вечером перед сном думал, как там сейчас Денис Евгеньевич? Да и красоту других парней и мужчин постарше он тоже не замечать не мог. В такой ситуации добровольно-принудительное ограничение общения с другими людьми только на пользу, думал Гусев, с ужасом представляя себе, что же будет, если он всё-таки однажды сорвётся, и Серёжа об этом узнает. Ведь не простит же, и всё — жизнь, считай, кончена. Так что, как ни крути, а отказаться от свободы и независимости в угоду Серёжиному спокойствию и собственному благополучию, не так уж и глупо в его случае.
***
Середина октября выдалась достаточно тёплая, но синоптики уже к концу следующей недели обещали похолодание со снегом. Макар сидел на своей последней парте и скучал. Историчка вызвала к доске Кукушкину рассказывать о расширении братской семьи советских республик, Серёга рядом перешёптывался с Корольковым на тему того, какие новые кассеты привёз ему отец, и что он может переписать Вовке, а что просто так отдать, а Макар, пользуясь моментом, залипал на Эла, внимательно следившего за Зойкиным ответом у доски, слушал шум дождя, уже третий урок тарабанившего по жестяным водоотливам, и потихоньку клевал носом.
— Таким образом, в августе тысяча девятьсот сорокового года семья советских социалистических республик пополнилась… — Зоя набрала в лёгкие побольше воздуха, с шумом выдохнула, чуть дрогнувшим голосом повторила: — Семья пополнилась… — и по стеночке сползла на пол.
Народ в классе с историчкой вместе в первый момент даже не сообразили, что произошло, а во второй оказалось, что бежать помогать Колбасе поздно — она на руках у Громова уже подъезжала к двери. Как он успел к ней подбежать и соскрести с пола, никто и не понял.
Эл толкнул носком кеда дверь и стал выносить Зою из класса, историчка бросилась за ними, крикнув на ходу: «Сидеть всем тихо!», и тоже покинула кабинет. Вся отчалившая троица имела при этом вид бледный, если не сказать зеленоватый. Что это такое было, Макар вообще не понял.
— Она чё, беременная что ли? — ошалело хлопая глазами, сказал вслух Сыроежкин.
— Может, отравилась чем-то? — предположил Корольков.
Дальше целый хор голосов принялся на все лады рассуждать о причинах Зойкиного обморока, сочувствовать Элеку, которого угораздило «так вляпаться», строить догадки относительно того, кого, в каком количестве и от кого (!) родит Зоя, если она всё-таки беременна, потом кто-то ляпнул, что кукушки сами яйца не высиживают, и Колбаса непременно от ребёнка избавится, и Серёжа не выдержал.
— Так, блять! Если кто ещё раз откроет свой поганый рот по поводу Колбасы, Эла и моих племянников — получит в бубен! — он вскочил с места и, угрожающе сжав кулаки, окинул взглядом класс.
Макар тоже встал. Все сразу же замолкли — в отличие от Сыроежкина, рука у Гуся была тяжёлая — это каждому известно. Нарываться на конфликт ещё и с ним не хотелось никому.
Через пятнадцать минут в класс вошла историчка, глаза огромные, физиономия красная, такое чувство, будто с ней в медкабинете чего нехорошее сделали. Следом шёл Громов — довольный и с гордо поднятой головой, за ручку вёл Зою — та с опаской поглядывала то на него, то по сторонам.
— Садитесь, все живы-здоровы, продолжаем урок, — выдохнула наконец учительница, а Макар подумал, что наверное они всё-таки угадали — Зоя и впрямь залетела.
Эл позвонил вечером (Макар как раз у Серёги новый ужастик смотрел), ну и сообщил тому радостную весть. Даже не столько самому Сыроежкину, сколько отцу их. Мол, так и так, дорогие родственники, скоро у вас внук появится. Родители Серёгины, услышав это, чуть ли не по потолку забегали — сначала от шока, потом от радости: Кукушкина у них большим уважением пользовалась, и лучшей невестки себе они и пожелать не могли. А то, что с ребёнком так рано получилось, их не очень испугало — деньги в обоих семьях водились, и ещё один рот не ставил под угрозу ни их благосостояние, ни перспективы Элека нормально выучиться на дневном отделении.
В общем, это дело Сыроежкины решили обмыть, и Макар, естественно, с ними. Но пили в основном старшие, так как дело в пятницу было, а школу в субботу никто не отменял.
Оставаться у Серёжи на ночь Макар отказался категорически, сколько тот его ни уговаривал — Таратар с утра контрольную обещал, а её лучше на свежую выспавшуюся голову писать. С Серёгой же фиг уснёшь — он сначала сам затрахает до потери пульса, потом подставляться начнёт — иначе, видите ли, ему полного удовлетворения не получить.
— Не, Серёж, не проси, пойду я. Спокойной ночи, — решительно сказал Макар, обнял друга на прощание и пошёл к себе.
И хотел было уже, чтоб не будить родителей, тихо открыть ключом дверь в свою квартиру, как подумал: голова тяжёлая, сна ни в одном глазу, так почему бы не выйти на пару минут на улицу, не проветриться? Лучше спать будет.