— Алё?
— В-валентина Ивановна! П-простите меня, я думал, Макар трубку снимет, — растерялся Серёжа — сейчас гусевская мамаша ему вставит за такой поздний звонок!
— Я думала, Макар остался сегодня у вас, — сказала она настороженно. — Его нет, Серёжа, не приходил ещё. Скажи, а давно он от тебя вышел? — Валентина Ивановна разволновалась даже больше самого Сыроежкина.
— Минут пятнадцать назад… — у Серёжи пересохло в горле. — Он наверное, на лестнице… курит…
— Сейчас поищу его! — рассердилась на сына Валентина Ивановна. — Он же бросил!..
— Не надо! — остановил её Серёжа. — Я сам. Поищу. Всё равно не сплю ещё. Чего вам ходить… ночью по лестницам?
И тут же, чтоб не нарваться на возражения с её стороны, повесил трубку.
«Ну, Гусь! Ну, погоди! Мне он, значит, курить не даёт, сигареты мои выбрасывает, а сам!.. Втихаря! Ты у меня дождёшься, Макар Степаныч, все перья тебе, Гусик, пообщипаю нахуй! И выебу. Прямо у мусоропровода! Чтоб знал, гад!» — ворчал себе под нос Серёжа, натягивая уличные штаны и засовывая ноги в ботинки. Почему-то несмотря на всю свою напускную злость, ему очень хотелось увидеть сейчас Макара именно там, на лестнице, с сигаретой в зубах.
Серёжа два раза пробежался по всем этажам сверху до низу, заглянул на площадку, ведущую к чердаку, спустился к подвалу и запаниковал. На лестнице не было вообще никого, даже дымом сигаретным не пахло. И старая консервная банка на подоконнике, которой как пепельницей пользовались жильцы их этажа, была пустая, без хабариков. Гусь пропал.
Не отдавая себе отчёта, весь на нервах, Серёжа выбежал на улицу и, беспомощно озираясь, остановился посреди двора. Кругом темно и пусто, фонари и то горят не все. И вдруг движение. Слабое, едва пойманное его периферическим зрением. Машина, припаркованная в конце дома, как раз под неработающим фонарём. Серёжа пригляделся — тачка была явно чужая: в их доме мало кто имел автомобиль, и всех автовладельцев Серёжа знал. К тому же, жильцы обычно свои машины ставили на ночь в гараж, держать их на улице никто не рисковал. Но самое странное было не это — залётная шестёрка не просто тихо-мирно стояла в их дворе, она… раскачивалась.
«Гусь не дошёл до своей квартиры, его нет на лестнице, он не курит у подъезда… В трениках и футболке в семь градусов тепла далеко уйти он тоже не мог… — пронеслось в голове у Серёжи. — Разве что пробежать двадцать метров до чёртовой тачки! Которая трясётся так, словно в ней кого-то ебут!»
Сыроежкин медленно пошёл к машине. Стиснув зубы, сжав в кулаки вспотевшие ладони, не обращая внимание на колотящееся в горле сердце, он шаг за шагом приближался к границе своего бытия. Если то, о чём он думает и чего так боится, окажется правдой, он просто не сможет жить как прежде, весь его мир разделится на «до» и «после». Но. Ещё есть шанс повернуть назад, перезвонить через полчаса Гусевым (с сложившейся ситуации это можно), убедиться, что Макар уже дома (а может, он уже дома, а Серёжа просто прозевал его, пока бегал туда-сюда?). Только ноги не слушались своего хозяина, они сами шли к машине.
Серёжа будто бы видел себя со стороны. Вот он вплотную подходит к незнакомой тачке, вот наклоняется к двери пассажирского сиденья, вот внимательно приглядывается, стараясь рассмотреть салон — в машине двое мужчин, один на коленях у другого. Его штаны приспущены, он приподнимается, будто собираясь встать, и резко опускается обратно. Тот, что снизу, обнимает сидящего за бёдра, делает рукой характерные движения в районе его паха, целует через футболку его спину… В какой-то момент скачущий на нём парень почти ложится на сложенное впереди кресло, его грубо возвращают назад, так происходит ещё раз и ещё… Машина раскачивается сильнее, и всё, чего хочет в этот момент Серёжа, чтобы она замерла, не двигалась. Никогда больше. Он со всей силы бьёт сложенными в замок руками по крыше автомобиля и даже не чувствует боли от столкновения с твердым металлом. Физически он не чувствует вообще ничего, единственное ощущение, с головой поглотившее Серёжу, это смешанная с обидой ярость. И вот она наполняет болью всё его существо.
— Сука! Какая же ты сука!.. Блядь!
Он видит перед собой ещё недавно любимого человека и понимает, что единственное чувство, которое он сейчас испытывает к нему, — ненависть. Разве можно любить и ненавидеть одновременно?.. От этого Серёже становится по-настоящему страшно, он пятится назад. Макар зовёт его по имени, и звук его голоса сладкой дрожью отзывается в теле. Пока ещё отзывается.
— Не подходи ко мне, ублюдок!
В руке кусок арматуры, откуда она? Серёжа не помнит, как взял этот прут, хочет бросить его, но вместо этого замахивается на Макара. Он действительно готов ударить, избить, может, даже убить его. Если только Макар подойдёт поближе. В отчаянии Серёжа кричит:
— Ещё шаг сделаешь — уёбу! Понял?! Тварь! Больше я тебя не знаю, урод! Ясно?!
Слёзы застилают глаза, Серёжу начинает трясти. Всё. Больше испытывать судьбу нельзя. Только бы не видеть его, не знать! Никогда не знать…
Серёжа со всех ног бежит к дому, ему не хочется возвращаться туда, но деваться всё равно больше некуда. А там всё будет напоминать о том, сколько времени они провели вместе, как любили друг друга, как были счастливы. Но это ложь, обман. Не было ничего! Никакой любви. Он сдуру трахался с последней блядью, которую может поиметь любой, у кого стоит на парней, и воображал себе, что его любят. Такие люди любить не умеют. И Серёжа не умеет любить таких людей. Тысячу раз был прав Эл, когда предупреждал его: «Он шлюха, Серёжа, ты его любить не сможешь…»
Не может, да. Просто, чтобы понять это, Серёже понадобилось увидеть всё своими глазами. Интересно, сколько раз за последний год Макар проделывал это за его спиной? Скольким сосал, скольким дал, скольких сам трахнул? Нет! Этого лучше не знать. Ничего не знать, ни о чём не думать. Сосредоточиться на настоящем моменте.
В подъезде Серёжа останавливается на секунду и прислушивается — никто не идёт за ним. «Небось остался дальше трахаться со своим Денисом! Что и требовалось доказать — ему всё равно с кем», — Серёжа размазывает по лицу слёзы и решает не ждать лифт: так он услышит, если хлопнет входная дверь. Хотя зачем ему это? Ступеньки расплываются перед глазами, его всего колотит, ноги дрожат… В подъезде тишина.
В какой-то момент он оступается, нога подворачивается, Серёжа неловко машет руками, пытаясь схватиться за перила, и летит вниз.
***
— Чёрт! — выругался Серёжа, потирая ушибленную голову.
Кряхтя, поднялся на ноги и огляделся: половину лестничного пролёта он точно своими рёбрами пересчитал. Осторожно подвигал руками и ногами, вдохнул-выдохнул — вроде всё цело. Головой только о стенку шандарахнулся. Башка теперь гудела, а в месте удара выросла здоровенная такая шишка. «И чего я ночью на лестницу попёрся? Дурак!» — подумал Серёжа и осторожно, держась за перила, стал подниматься дальше.
Звонить в квартиру Сыроежкин не рискнул — если мать узнает, что ему в такое время дома не сидится, пилить начнёт, нотации читать… Всю душу вынет, короче. Нашарил в кармане штанов связку ключей и стал как можно тише открывать дверь — авось удастся проскользнуть к себе незамеченным. В этот момент внизу хлопнула дверь подъезда, и Серёжа вздрогнул, чуть ключи не уронил — звук болью отозвался в его голове. «Тоже вот, шляются по ночам всякие, людей только пугают! Алкаши наверное. Что за дом вообще такой?» — посетовал он про себя, скинул в прихожей ботинки и, пошатываясь, побрёл в свою комнату. Свет включать не стал, на ощупь добрался до дивана, разделся, плюхнулся на постель и сразу же уснул.