И Серёжа увидел. Во сне. В таком, от которого проснулся посреди ночи в слезах и холодном поту. Во сне Серёжа избивал своего друга. Методично, удар за ударом наносил он своей несопротивляющейся жертве, обзывая попутно грязными словами, бил руками и ногами, поднимал с земли и снова швырял в грязь, желал сдохнуть, таскал за волосы, бил головой об асфальт и всё никак не мог выпустить невесть откуда взявшуюся животную ярость. Перестал, только когда лицо Макара стало похоже на кровавое месиво. Вот тогда Серёжа испугался. Бросился к нему, стал обнимать, плакать, просить прощения, но было поздно — Макар больше не шевелился и не дышал. Серёжа заорал в ужасе, но крика своего не услышал — он онемел. Дикое, сумасшедшее отчаяние охватило его, он стал судорожно оглядываться вокруг в поисках предмета, которым мог бы убить себя, но увидел лишь потолок своей комнаты.
На следующий день, весь на нервах после плохой ночи, Серёжа не стал ждать, пока Макар к нему заглянет. Прикинул, когда заканчиваются уроки, выждал час и пошёл к другу сам.
— Я это… подумал, что ты, может, дома и… — попытался как-то объяснить своё внезапное появление на пороге гусевской квартиры Сыроежкин.
— Проходи, Серёжа! — почему-то шёпотом пригласил его Макар, обнял за плечи и сразу же втянул внутрь.
— Гусик, а я уже был у тебя? — тоже на всякий случай шёпотом спросил Серёжа и оглянулся по сторонам — обстановка была ему незнакома. — И почему ты шепчешь?
— Ты у меня часто бываешь, — похлопал его по плечу Макар. — А шёпотом, потому что бабка спит — она, когда болеет, с нами живёт. Шоб приХляд был. — Пойдём на кухню, я тебя обедом накормлю.
— Да я завтракал поздно, — попытался отказаться Серёжа, которому есть совсем не хотелось.
— Всё равно пойдём, ты всегда Холодный — шо я не знаю шо ли? — подмигнул ему Гусев и повёл за собой.
Серёжа смотрел, как возится у плиты Макар, слушал вполуха его болтовню, даже предложенные бутерброды с колбасой ел, но сосредоточиться ни на чём не мог — в голове крутилась одна единственная мысль: почему во сне он так ненавидел своего друга и почему в таком случае не захотел жить без него?
— Макар… — сказал Серёжа невпопад, прервав Гусева как раз на середине рассказа про Таратара, который пол-урока препирался с Громовым из-за того, что тому не нравится, что Кукушкину слишком часто вызывают к доске. — А мы с тобой когда-нибудь ссорились?
— Чего это ты, СерёХа? — чуть не подавился супом Гусь. — Вспомнил чего?
— Нет, — неуверенно возразил Серёжа. — Просто…
— Ну… бывало, конечно, не без этого, — сказал Макар и зачем-то пошёл опять ставить на огонь только что вскипевший чайник. — Все люди ссорятся. Иногда.
— Ты знаешь, Макар, я подумал тут, — Серёжа откашлялся и постарался хотя бы при помощи слов избавиться от гнетущего чувства тревоги, не покидавшего с того момента, как он открыл глаза ночью. — Если я тебе чего говорил обидное, когда мы ругались, или даже драться лез… То ты прости меня, ладно? И не верь! Я… — у Сережи от волнения перехватило горло. — Я не мог так думать… Плохо о тебе, я… Прости меня, в общем, — выдохнул наконец Серёжа, но легче ему не стало.
— Серёжа… — Макар, до того глядевший на него во все глаза, подсел совсем близко, обнял, прижал к себе, потом обхватил обеими руками Серёжино лицо и еле слышно произнёс: — Лишь бы ты меня простил…
За что ему надо прощать своего друга, о котором он теперь почти ничего не знает, Серёжа не понял. Но выяснять специально не стал, и не только потому, что близость чужого горячего тела спутывала ему все мысли — интуитивно он чувствовал: вот та грань, переступив которую, он рискует оказаться там, в кошмаре из своего сегодняшнего сна. И это может быть по-настоящему опасно.
***
— Эл, я не хочу, чтоб он вспоминал, честно, — вздохнул Макар и виновато посмотрел на Эла.
— Ты понимаешь, что это очень эгоистично? — хмыкнул, впрочем, без всякого осуждения, Элек. Он и сам бы в аналогичной ситуации хотел того же самого. Но, Макар, увы, память не терял, а как этому поспособствовать, Элек просто не знал.
— Да. И я этого не скрываю, — с некоторой обречённостью согласился Гусев. — От тебя, по крайней мере, могу не скрывать.
— Серёжа сейчас, как двенадцатилетний ребёнок, и тебя это устраивает?
Эл присел на скамейку и за рукав потянул к себе Макара. Погода была на удивление хорошая — сухо и солнечно, хотя и прохладно. Зоя с утра до вместо уроков собиралась к врачу, и Эл, пользуясь случаем, позвал Макара пройтись после школы по парку. Макар идею с радостью поддержал и даже сам начал разговор.
— Более чем! Серёжа такой спокойный сейчас — не истерит, сцен не закатывает, нервы не мотает. Смотрит на меня открывши рот… — сказал Макар, с улыбкой выпустив изо рта облачко пара, и сел рядом. — А на то, что он школьную программу на уровне шестого класса только знает — мне плевать. Выучится ещё.
— Это он такой милый, потому что не в курсе, какие между вами отношения, — Элек решил таки спустить с небес на землю размечтавшегося Гуся. — Он же тебя лучшим другом считает. Звонил мне тут и полчаса рассказывал: «Макар то, Макар сё, Макар сказал, Макар сделал, как мне повезло, что Макар мой друг». Так что не обольщайся — это эйфория двенадцатилетнего пацана от дружбы со взрослым товарищем, — с трудом скрывая раздражение, подытожил Элек.
— А вчера он тебе тоже звонил? — с хитрой улыбкой спросил Гусев.
— Н-нет… вчера не звонил. А что? — загадочность друга Элу не понравилась.
— А то! Мы с ним целовались, вот!
И Макар, светясь совершеннейшим счастьем, поведал Элу трогательную историю о том, как Серёжа пришёл вчера к нему сам, стал вдруг извиняться не пойми за что и говорить, что никогда бы даже подумать о нём плохо не посмел, и так смотрел на него… В общем, Гусь не удержался — поцеловал Серёжу в губы.
— И он тебе ответил… — ни на секунду не усомнившись в своих словах, сказал Элек.
— Да!.. Он такой нежный был, такой сладкий, так ко мне тянулся!.. Если бы ты знал!.. — не смог скрыть переполняющих его эмоций Макар.
Элу сделалось не по себе. Да, он ревновал, безусловно, и слышать, как Макар распинается о своём возлюбленном было тяжело, но не только ревность заставляла болезненно сжиматься все его внутренности — Элу стало страшно. Если после всего этого Серёжа всё-таки решить порвать с Макаром, что тогда с ним станет?
— Макар, ты понимаешь, что когда он вспомнит… — с трудом произнёс Элек. — Он может…
— Да! Знаю! — резко оборвал его Гусев.
Вся его радость мгновенно схлынула, и Эл понял, что счастье это напускное — не более чем тонкая плёнка, под которой Гусь старательно прячет собственный страх, тревогу и зарождающееся отчаяние.
— Хромов! Ты же сам мне Ховорил — это шанс всё исправить! Что? Разве нет? Вот я и стараюсь, как моХу… — Гусев замолчал и совсем нахмурился. — А что мне ещё остаётся, Эл? — добавил он совсем тихо.
— Значит, вы там целовались на кухне, и Серёжа даже не попытался тебя трахнуть? — чуть поддел Гуся Элек, чтобы увести разговор с больной темы.
— Да какое там… — немного оживился Макар. — Это у него, считай, первый поцелуй был. Он испуХался даже — как так, с парнем целоваться?! Но потом быстро во вкус вошёл — я ж его успокоил: сказал, что мы уже раньше целовались и что… — тут Макар запнулся и дрогнувшим голосом сказал: — Что я люблю его… очень.
Эл приобнял Макара за плечи. Что ещё он мог сделать? Сказать, что если с Серёжей у них всё-таки не срастётся, чтобы Макар не делал глупостей и сразу шёл к нему? Он всегда его будет ждать и примет любым. Элек в этом никогда не сомневался: его любви хватит на всех: и на Макара, и на Зою — никто не почувствует себя обделённым.