Сыроежкину ничего не осталось, как согласиться, а категорический отказ Элека от поездки на машине за продуктами все расценили как попытку скрыть какую-то внезапную хворь. Все, кроме Гусева.
— Добился-таки своего! — с плохо скрываемым раздражением в голосе сказал Макар, едва жёлтый Машин Москвич отъехал от профессорской дачи на пару десятков метров. — Вот же неймётся тебе, Эл. Из кожи вон готов вылезти, только бы нас с Серёгой наедине не оставлять!..
— Ты сам в этом виноват, Макар, — парировал Элек. — Тебя опасно оставлять рядом с Серёжей, ты себя не контролируешь.
— Да, Эл, ты прав, — обманчиво спокойным тоном сказал Макар. — Я действительно плохо себя контролирую. Да что там! — Гусев всё-таки не сдержался и повысил голос. — Я с ума схожу по твоему брату, и ты это прекрасно знаешь! Ты не даёшь мне быть с ним так, как я этого хочу!
— Серёже это не нужно, Макар, у него есть девушка! Не будь эгоистом! — вспылил в ответ Громов.
— Да? Ты уверен, что не нужно? — опять понизил голос Макар и пристально посмотрел Элеку в глаза. — А знаешь, как он прижимается ко мне, когда я его обнимаю? Как меняется его дыхание, краснеют щёки, стоит мне только погладить его по спине и якобы случайно провести рукой по его заду? Как он прикрывает от удовольствия глаза, всякий раз когда я ерошу его волосы? Как у него покрывается мурашками кожа и расширяются зрачки, если я шепчу ему что-то на ухо?
Макар, всё так же, не отрывая взгляда, подошёл почти вплотную к замершему от таких откровений Элеку, осторожно положил руку ему на плечо и почти шёпотом, вкрадчиво сказал:
— Ты заставляешь страдать меня, Эл. У меня есть желания, которые твой брат, вполне возможно, готов разделить. Но ты не даёшь этому случиться.
— Это неправильно, — так же тихо сказал Элек. — Серёжа не такой…
— А я такой, Эл… И мне плохо. Из-за тебя…
Гусев осознавал, что ходит по тонкому льду — одно неверное движение, не так сказанная фраза, и Громов опять может перестать нормально соображать — съедет с катушек, и пиши: пропало. Но так хотелось наказать его за то, что лезет в чужую жизнь, что присвоил себе право решать за других что для них хорошо, а что плохо, что Элек банально шантажирует его, угрожая разоблачением… И Макар решил идти до конца.
— Что ты… от меня… хочешь, Макар?.. — с трудом ворочая языком, спросил Громов.
Ситуация заставляла его нервничать, он не понимал, чего ждать от друга, тот выглядел опасным, хотя и не проявлял открытой агрессии. Обычно Элек знал, как поставить Гусева на место, если тот вдруг переходил всякие границы, но сейчас… Сейчас Макар, не отрываясь, смотрел на него почерневшими глазами, говорил спокойно, без угроз, но Элек чувствовал, как постепенно теряет волю, как начинают слабеть колени и слегка кружится голова.
— Я хочу, чтобы ты перестал вставать между мной и твоим братом, — также спокойно сказал Гусев.
— Я не смогу… Это ради Серёжи…
— А как же я, Эл? Я ведь твой друг, подумай обо мне — у меня тоже есть потребности…
— У тебя есть Денис Евгеньевич…
— Я хочу Серёжу, Эл… — одними губами прошептал Гусев, едва ощутимо проведя пальцами по щеке Громова.
Макар видел, что производит на Элека какой-то странный эффект, почти гипнотизируя его, и это здорово заводило. Громов готов был подчиниться, но ещё оказывал сопротивление, и при этом пока ясно осознавал кто он, где и что происходит.
— Я не могу ничем помочь тебе…
— Можешь, Эл, можешь, ты знаешь это. Ты так похож на него… Я буду представлять, что ты — это он, — Макар нежно погладил его волосы, с удовлетворением заметив, как Громов рвано вдохнул и прикрыл глаза.
— Со мной опять может это случиться, если я… если я буду с тобой, — тяжело сглотнув, сказал Элек.
— Если ты будешь делать это сам, по своей воле — не случиться. Я не буду тебя принуждать, всё будет хорошо, — ласково сказал Гусев.
На самом деле он блефовал — Макар не мог знать точно, как отреагирует психика Громова на близкий контакт с ним, но в любом случае, применять силу он не собирался. Целью Гусева было лишь моральное давление, маленькая месть за то подчинённое положение, в котором он оказался благодаря Серёжиному брату. Но Элек медлил.
— Давай, ну же, — шёпотом подбодрил его Макар, — ради Серёжи. Ты ведь любишь своего брата, сделай это ради него, доставь мне удовольствие. Мы ведь друзья, Эл… А друзья помогают друг другу.
На что рассчитывал Гусев? На то, что весь такой правильный, крутой и независимый Громов прогнётся перед ним и сам… да хотя бы поцелует его. Ну или обнимет. Сделает что-нибудь, что так противно его натуре и от чего он так оберегает любимого братика. В конце концов, любовь ведь требует жертв, вот пусть и жертвует собой, а не его, Макара, интересами. Это будет, по крайней мере, справедливо. Так рассуждал Гусев, но Громов и тут умудрился его обставить.
Да, Эл поцеловал его. Глубоко, взасос, так умело, словно ему приходилось делать это часто и подолгу. Макар лишь подумал тогда, что опыта Громов набрался с Зойкой. Но потом… Потом, когда руки Элека переместились с головы Гусева, которую он нежно до этого массировал, целуя, на его талию, спину, задницу, залезли под одежду, сжимая, гладя, специально задевая напрягшиеся соски, а поцелуи перешли на шею, ключицы, грудь (Эл одним уверенным движением задрал Макару свитер), живот, когда ловкие пальцы четкими отработанными движениями стали расстёгивать его брюки, а полностью готовый член опалило горячее дыхание, Макар понял: что-то здесь не то.
Гусеву стоило больших усилий сдержаться и не дать волю рукам — прижать Громова к себе, заласкать его, затискать хотелось так, что голова кругом шла. Тем более, что и Эл не походил на человека, которому не нравится всё происходящее, и который заставляет себя действовать через силу. Напротив, он был возбуждён, тяжело дышал, тёрся о Макара своим стояком. Однако, когда Гусев увидел стоящего перед ним на коленях Громова, сноровисто орудующего у него в штанах, всё же рискнул, оттянул за волосы его голову и чуть не вскрикнул от ужаса — у Элека был совершенно стеклянный взгляд.
— Нет, Эл, не надо, прекрати. Шо ты делаешь?!. — Макар перехватил его руки и поднял Элека с пола, благо тот не сопротивлялся. — Не надо, Эл, ничего не надо, я пошутил!
— Почему вы не хотите, чтобы я закончил? Вам понравится, обещаю, — каким-то бесцветным и невыразительным голосом сказал Громов и попытался опять опуститься на колени.
— Не смей, слышишь, Хромов! — прикрикнул на него Гусев и для пущей надёжности подхватил Эла на руки и отнёс на диван.
— Не сердитесь, пожалуйста, я исправлюсь, — Элек посмотрел как будто сквозь Макара и стал расстёгивать свои штаны.
— Чёрт! Прекрати, Эл, пожалуйста! — в отчаянии закричал Макар, удерживая Элека за руки. — Не раздевайся, не называй меня на «вы»! Это же я, Макар!.. Эл, прости меня… прости! Я идиот, я просто хотел… хотел отыграться на тебе, — Гусев был в отчаянии и не представлял как исправить положение — он опять довёл Громова и всё испортил.
***
Элек не мог понять, почему у Гусева красные глаза и почему он шмыгает носом — плакать хотелось ему самому, и не просто плакать — кричать, кататься по полу, рвать на себе волосы и биться головой о стены. Он ненавидел себя, чувствовал себя грязным, жалким, недостойным даже дышать одним воздухом с другими, нормальными людьми. Кажется, раньше с ним такого не было, или он просто не помнит. Единственное, что не давало Громову сорваться в истерику и причинить себе вред — это присутствие Макара рядом. Как бы плохо не было самому Элеку, а другу тоже несладко, Эл это видел — ведь не будет же молодой здоровый парень лить слёзы на пустом месте.