— Ну, нормально всё у меня. Учусь, в хоккей играю. А ты как?
— Да вот, учусь тоже, больше ничего.
— А… Ну, хорошо.
— Знаешь, Макар, я на самом деле не просто так звоню. Я могу у родителей отпроситься, они меня отпустят. В Москву, — голос у Мити немного дрожал, но Макара тогда это не насторожило.
— Хочешь приехать? Ну… Москва зимой красивая. Снегу много навалило. А чего так, по братьям соскучился?
— Нет, Макар. По тебе соскучился. Очень увидеть тебя хочу, ну, и вообще… Понимаешь?
— Мить… Ты чего это?..
— Мы могли бы вместе каникулы провести. Я у кого-нибудь из братьев остановлюсь и хоть каждый день смогу к тебе ездить… Это не так далеко будет.
— Слушай, я не знаю, я вообще, не уверен, что смоХу пересечься с тобой на каникулах. Я буду занят — у меня тренировки, друХие дела…
— Макар, но сейчас такая возможность есть, если ты не сможешь, мы так и не встретимся больше, — нотки отчаяния в Митиных словах резали ухо, но что мог ответить ему Макар, у которого были свои планы на эти две недели?
— Ну, летом увидимся. Может быть.
— Я не доживу до лета. Просто сил не хватит. Я еле эти месяцы вытянул, всё думал, что вот летом мы… Но до лета ещё почти полгода, а я уже всё… Ты мне снишься, каждую ночь, Макар… С того дня как мы расстались, только о тебе и думаю. Учусь с трудом, общаться ни с кем не могу нормально. Мне так плохо без тебя!.. — Митя говорил шёпотом, видимо боясь, что кто-то из посторонних на переговорном пункте услышит его, но Макар различал всё отчётливо, даже то, что слышать и вовсе не хотел, например, слёзы в Митином голосе.
— Митька, перестань! Жил же ты до этого как-то?! Четыре месяца нормально всё было, а теперь чего? Вожжа под хвост попала?..
— Да не жил, я, Макар, не жизнь это… без тебя. Хоть несколько раз встреться со мной, я приеду, — хлюпал носом Митя.
— Я сказал же, что не смогу!
— За все каникулы неужели не сможешь выкроить время? Ты будешь занят все эти десять дней, которые я могу быть в Москве? — не поверил Савельев.
— Все десять дней, да.
— Ты просто не хочешь меня видеть, — наконец-то дошло до Мити. — Но ведь летом нам же было хорошо вместе… Или тебе не нравилось быть со мной, не нравилось то, что мы делали? — спросил он упавшим голосом.
— Почему не нравилось? Всё нравилось…
— Но я люблю тебя, Макар, так люблю!.. — почти плакал в трубку Савельев, невольно вызывая раздражение своего собеседника.
— Та шо ты такое Ховоришь?! Не выдумывай! Напридумывал себе чёрти чё, теперь маешься. Не дури, Митька.
— Я не выдумываю, это правда — я очень тебя люблю. И мне казалось… казалось, что ты тоже… Ты совсем не любишь меня? И раньше тоже, когда мы… Макар?
— Нет! Не люблю. И раньше тоже. Кончай хернёй страдать.
— Тогда… я не знаю, что мне делать?.. Я не придумал, я действительно влюбился, люблю тебя… Ты мне дороже всего на свете, Макар… — Митино отчаяние убивало Гусева, но как помочь ему он не представлял совершенно.
— Слушай, ты успокойся. Не накручивай себя, всё ведь хорошо. Просто я первый, кто тебе такой попался, ну, ты и решил, что… а не надо было. ПоХоди, найдёшь ещё, друХие будут.
— Да как же, Макар? Какие другие, если я ни о ком кроме тебя и думать не могу. Чем я так плох для тебя? Почему ты не можешь даже немного быть со мной? Пусть и без любви, без неё я переживу, а вот без тебя — нет… Или у тебя кто-то есть? Есть кто-то, кого ты любишь? Раз не меня…
— Да, есть. Это совершенно другой человек.
— Это парень? Ты любишь его?
— Да. И очень сильно.
— Тогда понятно… Но как быть мне?.. Жить без любимого человека… Я не смогу наверно… — Савельев больше не плакал, но говорил как-то растерянно и, как показалось Макару, с трудом.
— Блин, Мить, я не знаю. Я же живу как-то.
— Как это? С этим парнем, у тебя с ним ничего нет, получается? — также заторможено поинтересовался Митя.
— Ничего у нас нет, и вообще, не знаю, будет ли. Но это ничего не меняет, Митя. Для нас с тобой.
— Но это же глупо, Макар! Мы могли бы быть вместе, раз уж у тебя такая же ситуация… Тебе ведь было не так плохо со мной…
— Мить, я тебе уже всё сказал, честно, — Макар тяжело вздохнул и, сделав небольшую паузу, добавил: — Найди кого-нибудь…
— Любимый мой, — почти прошептал в трубку Митя, — Один раз ведь я могу тебя так назвать? Больше всё равно не придётся. Надеюсь, что тот, кому так повезло быть любимым тобой, однажды ответит тебе взаимностью. А я… я постараюсь сделать так, как ты говоришь, постараюсь жить без тебя. Если смогу. Прощай, Макар!
— Алё! Алё! Митя!..
— Я ведь не поверил ему, — словно оправдываясь, сказал Гусев. — Когда он сказал, что все эти четыре месяца, только обо мне и думал… Ну разве так бывает, Эл? У человека же всегда какие-то дела есть, учёба, друзья… А он говорит, говорил, в смысле… — Макар вытер глаза рукой и с такой болью посмотрел на Громова, что у того холодок по спине пробежал. — Он сказал, что жил только тем, что вот мы летом ещё увидимся… А потом понял, что не сможет… до лета. Упросил родителей, чтобы они его в Москву отпустили… Эл, я, правда, не думал, что он в буквальном смысле жить без меня не может, клянусь! — Макар встал со своего места и начал бесцельно бродить по раздевалке, натыкаясь на все углы. Потом остановился, подошёл к Элу, сжал его ладони в своих руках, заглянул Громову в глаза и сказал: — Просто для него это шок был, ведь не принято же между парнями у нас, статья даже за это есть, а тут я!.. Вот Митя… — на имени бывшего друга голос Макара дрогнул, — Митя и решил, что я особенный, что меня любить можно… да ещё так… Я сказал ему об этом, что зря он, других ещё встретит, они лучше будут!
— Макар… — Эл знал, что скажет болезненную для друга вещь, но промолчать не смог. — Ты любишь моего брата?
— Люблю, — виновато опустил голову Макар.
— Но ты решил, что другой человек не может по-настоящему любить тебя. Почему?
— Потому что это правда, — Макар удивлённо взглянул на друга, мол, очевидные вещи ему объяснять приходится. — И Серёжа меня не полюбит, я это знаю, просто думать об этом не хочу, чтоб окончательно не спятить. И у Митьки бы эта дурь прошла… со временем. Надо подождать было только. А я… — тяжело вздохнул Гусев, — я не дал ему этого времени. Потому что идиот и мудак, только о себе думал. А он всего-то просил встретиться с ним несколько раз на каникулах. Ведь не убыло бы от меня, наоборот, удовольствие бы получил… Он такой нежный был, Эл, если б ты знал!.. — опять пустил слезу Макар. — И красивый… На вас с Серёгой похож, только более утонченный что ли… И представляешь, на асфальте!.. — Гусев отвернулся, и Эл мог лишь видеть как трясутся его плечи.
Несколько минут Макар ещё не мог прийти в себя от душивших его слёз, которым он спустя столько времени смог наконец дать волю. Потом успокоился, посмотрел на Эла устало и продолжил свою исповедь.
— Я всё с Серёжей хотел время провести, мы договорились даже, что вместе все каникулы будем. Вот в этом я, Эл, и виноват. Надо было плюнуть на свои желания, а Серёжа бы и без меня прекрасно обошёлся. Но я так хотел быть с ним!.. Что отказал человеку, которому был по-настоящему нужен. Не поверил… когда он сказал, что без меня жить не сможет. Подумал, что, вот, я же живу как-то? Хотя нужен Сыроеге, как собаке пятая нога. Да ещё и Митьке об этом сказал… Идиот, короче… А он: «Постараюсь жить без тебя. Если смогу. Прощай!» И трубку повесил. А потом записка эта: «Прости, Макар, я не смог». Он ведь не плакал, Эл, когда прощался со мной. Хотя я ему такие вещи говорил!.. Отшил, можно сказать… Он спокоен был. Наверное, всё решил для себя… ещё тогда.
Макару было почти физически больно рассказывать о произошедшей по его вине трагедии, Элек видел это по его искажённому страданием лицу. И чтобы как-то облегчить участь друга, Громов попытался его обнять. Да только Гусев, отстранился, не дал ему это сделать.