— Не надо, Эл, — отрицательно покачал головой Макар. — Не заслужил… Пойду я, спасибо, что выслушал. И если ты, это… — замялся Гусев, — больше мне руки не подашь… я пойму, короче. Пока, Эл!
Макар взял свои вещи и быстро вышел из раздевалки, оставив Громова одного переваривать новую информацию. В общем-то, суть дела Элек понял и причину странного поведения Гусева выяснил. Да вот только что с этим знанием делать, представлял себе плохо. Ведь не скажешь же Серёже: «Прости, братишка, но Гусь хандрит, потому что его любовник, которого он отшил недавно, в окно вышел. А с тобой не общается, потому как отставку бедняге Макар именно из-за тебя дал — твоя задница ему милее оказалась. Теперь совестью мучается». В последнем своём выводе, кстати, Эл тоже был вполне уверен: хочет Гусев этого или нет, а винит в случившемся он не только себя — Серёжу тоже. Не будь его — Макар не послал бы своего Митю, и тот остался бы жив.
Поэтому, заглянув после тренировки к своим кровным родственникам под предлогом проведать любимую тётю и братика, Громов озвучил Сыроежкину сильно урезанную версию гусевской личной драмы.
— У Макара друг погиб недавно, они в Одессе этим летом познакомились. Так что ты, Серёжа, его не трогай сейчас, дай пережить спокойно, — сказал Эл и на Серёжины слова, что надо Гуся как-то поддержать и утешить, повторил: — Просто не лезь к нему. Он не настроен сейчас ни с кем общаться.
Сыроежкин брата, естественно, не послушал и на следующий же день кинулся к Гусю выражать соболезнования. И наткнулся на стену холодного отчуждения: Гусь ему коротко сказал спасибо, пояснил, что не хочет об этом говорить, и более за весь день ни проронил в Серёжин адрес ни слова. И головы в его сторону больше не повернул. Впрочем, он со всеми так себя вёл — этот факт Сыроежкина несколько обнадёжил: может, Эл и прав, надо просто подождать, дать Макару время в себя прийти.
Чтобы как-то отвлечься от грустных мыслей о своей, возможно, уже закончившейся дружбе с Гусём, Серёжа стал больше времени проводить с Майей — внял совету брата о том, что если с девушкой не будет гулять он, это начнёт делать кто-нибудь другой. Поэтому Сыроежкин старательно вызванивал Светлову на прогулки после уроков, встречал её после школы, водил в кино и даже приглашал к себе в гости, чем неизменно вызывал умиление Надежды Дмитриевны — девушка сына ей очень нравилась.
Майка была всем довольна, весело щебетала о всякой ерунде в Серёжином присутствии, вела умные беседы с его матерью, с чувством глубокого превосходства взирала на Кукушкину, если в их компании оказывался Серёжин брат со своей подругой, и кокетничала с Корольковым и Смирновым, когда они тусовались все вместе. Оба парня откровенно пускали на Светлову слюни и втихаря завидовали Сыроеге — вот же повезло чуваку такую тёлку отхватить!
А вот Серёже с трудом удавалось создавать видимость хорошего настроения и поддерживать общение с друзьями — Макара теперь он видел только в школе. Гусев ни с кем не общался, на уроках стабильно хватал двойки, а некоторые и вовсе прогуливал. Мать его регулярно ходила в школу общаться с Таратаром, завучем, а иногда и директрисой, отец по старой памяти попытался было взяться за ремень, да только хуже сделал — Макар просто ушёл из дома и появился только через сутки, где был и что делал всё это время так и не сказал. Сыроежкин знал это всё от самой Валентины Ивановны — та периодически приходила к ним домой плакаться его матери. Сережа стоял тогда под дверью и подслушивал, а потом тоже плакал — бывший лучший друг не просто знать его больше не хотел, он явно катился по наклонной и ничего хорошего при такой перспективе его не ждало.
Как-то, придя в класс в середине февраля, Серёжа даже глазам своим не поверил — настолько увиденная сцена была за пределами его понимания. Всегда спокойный и выдержанный, его брат орал на Гуся и тряс его за плечи:
— Что значит: «Не вернусь?!» Ты совсем охренел, Макар? Это твой единственный шанс! Объяснись с Васильевым, попроси прощения! У тебя горе, можно сказать, он поймёт. Но надо что-то сделать, нельзя сидеть и ждать — на твоё место возьмут другого!
— Эл, ты меня плохо понял? — достаточно спокойно сказал молчавший на протяжении всей громовской тирады Макар. — Так я тебе повторю: иди на хуй.
— Ты идиот, Макар, — обречённо вздохнул Элек. — Если ты разрушишь свою жизнь, ты его этим не вернёшь.
— У него вчера был День рождения, — тихо ответил Гусев. — Был бы. Понимаешь? Шестнадцать лет.
А потом вдруг встал, сгрёб в сумку тетрадки и книжки, которые уже успел выложить на парту, и вышел из класса. Чуть Сыроежкина, который как вошёл, так и стоял в дверях, открывши рот, с ног не сбил.
— Что с ним опять, Эл? — едва отойдя от шока спросил Серёжа, заранее боясь услышать ответ.
— Макар бросил хоккей, — задумчиво сказал Элек. — Вчера на тренировке, прямо посреди игры, когда Борисыч ему выговор делал за то, что он не играет, а только на площадке мешается, Гусев бросил на лёд клюшку, шлем, перчатки, послал Васильева вместе с его хоккеем на хуй, примерно как меня сейчас, и ушёл. Всё.
— Бля-а! — схватился за голову Сыроежкин. — Что ж он творит-то?! И сейчас свалил куда-то… Ему помочь надо, Эл, только как?
— Не знаю, правда, — честно ответил Громов.
Элек рассказал брату о вчерашнем инциденте не всё. После эпичного гусевского демарша, сопровождавшегося со стороны тренера обвинениями Макара в глупости и безответственности и обещаниями взять на его место кого-нибудь получше, в конце тренировки Эла выловил Денис Евгеньевич. Он опять прогуливался возле раздевалок, когда на него наткнулся собравшийся уже домой Громов.
— Элек, подожди минуточку, — остановил его спортивный врач. — Я поговорить с тобой хочу, — сказал Денис, а Элек подумал, что вдруг хотя бы он сможет поставить Гусеву мозги на место. Как взрослый человек.
— О Макаре? — уточнил Элек.
— Д-да, — удивился проницательности Громова доктор. — Мы с ним приятельствуем, в общем. Иногда он ко мне заходит после тренировки. Поболтать…
— И вы хотите знать, куда он пропал в последнее время, и не случилось ли что у него? — не дал договорить гусевскому любовнику Элек.
— Ты прав. Да, я беспокоюсь за него.
— Макар ушёл из Интеграла.
— Как? Когда? Почему? — всерьёз занервничал Денис Евгеньевич. — Что у него случилось?
— Сегодня ушёл. Бросил клюшку на лёд, нахамил тренеру и ушёл. В середине тренировки.
— А ты не знаешь, почему он так поступил? — от волнения Денис даже схватил Элека за руку.
— У Макара друг погиб. Он относительно недавно узнал об этом.
— Друг?.. Какой друг? — совсем всполошился Денис Евгеньевич.
— Близкий. И Макар винит в его смерти себя.
— Вот оно что… — мрачно протянул доктор. — Но неужели он и вправду виноват? Не поверю…
— Как сказать!.. — Элек внимательно посмотрел на Дениса Евгениевича. — Парень выбросился из окна после телефонного разговора с Гусевым, — сказал Эл, полюбовался пару секунд на вытаращенные глаза доктора и пошёл дальше. Если Макар что-то значит для своего любовника, тот сложа руки сидеть не станет.
И, в общем-то, Эл оказался прав. Пока Серёжа ломал голову над тем, как бы вернуть Гуся на путь истинный, а родители Макара попусту трепали себе нервы, выслушивая жалобы на сына за двойки и систематические прогулы, Денис Евгеньевич перво-наперво пошёл просить за приятеля Бориса Борисовича Васильева. Заглянул к нему домой на ближайших выходных, чтоб, так сказать, в неформальной обстановке упросить принять бунтовщика обратно в Интеграл. Когда тот извинится, конечно (последнее Денис собирался проконтролировать лично).