— Эй, День, ты ж не пьёшь? — Макар с удивлением глянул на опрокинутые доктором очередные двадцать грамм.
— Ты прав, — поморщился Денис Евгеньевич, хрустнув маринованным огурцом. — Не буду больше.
— А дальше-то чего было? Вы с ним помирились в итоге, с Колькой-то?
— Да понимаешь… — Денис неопределённо развёл руками, — Колька долго на меня дулся, недели три, наверное, вообще со мной не разговаривал, даже на «привет» не отвечал. Потом начал потихоньку отходить, здороваться-прощаться, потом иногда в течение дня парой фраз со мной стал перекидываться, а потом… Потом — всё, — обречённо кивнул Денис.
— Как всё? — не понял Макар. — Он что, умер что ли?!
— Тьфу на тебя! — замахал на него руками Денис Евгеньевич. — Жив-здоров он до сих пор, насколько мне известно. Просто потом нам квартиру дали, и мы всей семьёй в срочном порядке переехали. На другой конец города. И больше я Колю никогда не видел… Он после того случая со мной даже по телефону не очень охотно разговаривал и ни разу не согласился встретиться.
Денис молча сидел на табуретке, крутил в руках незажжённую сигарету и, так и не прикурив, решился продолжить.
— Мне недавно удалось узнать, через десятые руки, что он отучился на инженера и уехал по распределению в Свердловск. Вроде женился и даже родил кого-то… И вот, ты спрашиваешь, как я пережил? — Денис в упор посмотрел на Макара. — Плохо пережил. Когда переехали, плакал каждую ночь, его вспоминал. Наверное, больше месяца так продолжалось. А потом какая-то апатия началась… Пытался с новыми ребятами подружиться, получалось плохо, я замкнулся, кроме тренировок ничем не интересовался, учился с трудом. Где-то через год только в себя пришёл. Мне, конечно, после этого случая и другие ребята нравились, — вздохнул Денис, — но таких чувств я больше ни к кому не испытывал.
— Ну, что ж, — докурил последнюю сигарету Макар, — значит, ты знаешь, каково мне.
— Знаю, — согласился Денис. — Как и то, что всё пройдёт, надо просто подождать.
— Мы же с Сыроегой в одном классе учимся, да ещё на одном этаже живём. Я его вижу каждый день. Как я его забуду? — совсем приуныл Гусев.
— Закончишь школу, пойдёшь в армию, — сказал Денис. — Два года, а то и три — не маленький срок. Потом учиться дальше придётся, профессию получать. Вы с ним как минимум в разных учебных заведениях окажетесь. Если вуз окончишь — проси распределение куда-нибудь от Москвы подальше, страна-то большая. Вот и, считай, всё, ваши пути разошлись навсегда. Но я думаю, у тебя всё пройдёт гораздо раньше.
— Бля-а, — Макар потянулся за новой пачкой и тут же получил по рукам. — Митя… — он откашлялся и глотнул воды, — сказал, что не дотянет до лета. А ты предлагаешь мне ждать ещё три года. Я же тоже… не дотяну. Сдохну раньше… Всё время его видеть и знать, что он со мной никогда не будет, смотреть как он с этой… в обнимку, целуется. Нет, Денис, я так не смогу.
***
Люди часто недооценивают себя. Им кажется, что у них не хватит средств, времени, моральных сил, выносливости, что предстоящие трудности просто убьют их. Иногда именно так оно и случается, но чаще ничего подобного не происходит. Человек день за днём проживает неприятную, тяжёлую, а иногда и опасную ситуацию, и даже не слишком при этом страдает. «То, что нас не убивает, делает нас сильнее», — вслед за Ницше считает добрая половина населения. Другие же напротив, готовы с ними поспорить: «То, что не убивает нас сразу, убивает потом — медленно и мучительно», — говорят они.
Макар Гусев без сомнения присоединился бы ко второй категории граждан. С того памятного разговора у Дениса Евгениевича прошло уже больше года. Началась четвертая четверть восьмого класса, через две недели Серёже исполняется пятнадцать лет, а самому Макару в этом году — семнадцать. Совершеннолетия ждать ещё целый год, и это очень плохо, иначе бы Макар даже не стал бы пытаться попасть в девятый — сразу пошёл бы служить.
Армии Гусев ждал, как зэк — конца своего срока. Даже в Афганистан попасть не боялся. Хотя… боялся, конечно, чего уж тут. Просто, та жизнь, которую он вёл тут, надоела ему до чёртиков. Тот день, когда он отправится на сборный призывной пункт, будет первым днём его новой, свободной жизни. Жизни без Серёжи Сыроежкина. Потому что, как и сказал когда-то Денис, дороги их с этого момента разойдутся. И это будет хорошо.
Однако, уходить из школы в какое-нибудь училище, чтобы через год бросить его и идти служить, было бы бессмысленно. Куда логичней окончить десятилетку и только потом отдать долг Родине. Значит, мучится здесь Макару, потихоньку загибаясь от своей безответной любви, ещё два с лишним года…
Макар закрылся на ключ в своей комнате, подошёл к книжному шкафу и с самой нижней полки, оттуда, куда добраться можно только выложив наружу целую гору книг, журналов и фотоальбомов, достал большую картонную папку на завязках.
Будучи человеком в быту аккуратным и склонным к порядку (кто бы что ни говорил!) Макар все свои личные ценные вещи хранил бережно и в одном месте. К примеру, эта папочка. В ней лежали спрятанные от посторонних глаз фотографии и письма. Серёжины, естественно. Начиная с той, самой первой, с обложки журнала «Старт», и заканчивая последними любительскими снимками, которые делал уже сам Макар. Рисунок Эла, выполненный по его просьбе, был там же. Ну, и все профессиональные фотопортреты, которые в обязательном порядке делались вместе с классной фотографией каждый учебный год, тоже, конечно, имелись. Их Макар выпрашивал у Громова — у самого Сыроежкина не решался. Эл каждый раз вздыхал и ворчал, что Макару пора бы уже забыть про его брата, но в просьбе другу всё-таки не отказывал.
Письма, которые летом писал ему Серёжа, Гусев перечитывал регулярно. Каждый раз после прочтения обещал себе больше их не открывать, но проходила неделя-другая, и он снова запирался у себя в комнате, доставал заветную папку и с мазохистским удовольствием очередной раз погружался в пучину болезненной страсти и нереализованных чувств.
А ещё в «тайнике» у Гуся было его собственное письмо Сыроежкину, написанное прошлым летом и так и не отправленное. Собственно, оно изначально и не было предназначено для отправки, это был своеобразный «крик души», который Макар понемногу дописывал в течение всего своего, как оказалось, последнего пребывания в Одессе.
«Серёга, я неделю назад тебе письмо отправил, сразу как только сюда приехал. Но я не всё тебе написал, даже и половины от того, что хотел сказать, не смог. Поэтому вот, пишу сейчас.
На самом деле я очень не хотел сюда ехать, дома с родителями по этому поводу несколько раз ругался. Но они заставили… Я всё думал, как буду в глаза соседям смотреть, Митькиным дедам? Думал, умру на месте, если их увижу. А приехал — соседей нет, дом стоит заколоченный. Бабушка сказала, что старый Кузьмич после того как Митя погиб, совсем плох стал и в начале лета сам помер. А жинка его, Митина бабка, всего на неделю деда пережила. Вот так-то… И это тоже, получается, я виноват — они ж оба крепкие были, просто, горя не вынесли.
Я тогда на следующий день пошёл на Канатную. Прикинул, где Катькины окна, встал под ними. Не знаю, час, наверное, так простоял, потом ушёл. А через день снова вернулся. Меня это место зовёт, что ли? Может, так и буду сюда ходить, пока не уеду. Я бы хотел тебе сказать, Серёжа, что мне плохо, так плохо, что самому жить не хочется… Но разве я имею право жаловаться? Нет, не имею. Ведь это из-за меня же всё.
~~~
Письмо твоё я получил и ответ тебе уже отправил. Я очень скучаю по тебе, Серёжа, я так и написал. А вот то, что больше всего на свете хочу тебя забыть и на вспоминать никогда — не написал. Ты не поймёшь. Я ведь для тебя лучший друг, и только. И если ты узнаешь, что этот друг с ума по тебе сходит и только и мечтает, что трахнуть тебя, ну, или сам тебе отдаться, ты же мне и руки никогда больше не подашь. Я теперь себя не обманываю — столько раз видел, как ты с Майкой… И ведь счастлив же! А я всё чаще вспоминаю Митю и думаю, что это, наверное, мне наказание такое — довёл парня, который меня любил, и теперь никакого счастья мне не будет. И любить меня никто не будет — не заслужил… Так что это правильно, что ты — с Майкой.