~~~
Роза Львовна вчера заходила. Я тебе про неё не рассказывал, но это подружайка бабкина, библиотекарша старая. Ведьма, одно слово! Сидит у нас, чай пьёт и на меня так… зыркает. Как дела спрашивает. Ну, я ей наплёл фигню какую-то. А она такая, ни с того, ни с сего: «А Митя в этом году в десятый класс бы пошёл… Как жаль мальчика!» И на меня снова — зырк! Бляха-муха! Я чуть не поперхнулся. Больше слушать её не стал, к себе пошёл. Бабка там ей выговаривать начала, мол, это друг его, зачем ты так? Короче, минут через двадцать эта заходит ко мне и говорит: «Я, Макар, Симе сказала, что извиниться перед тобой хочу. Но это я ей наврала. Я тебе другое скажу: Митя твой хороший мальчик был, но дурак. И себя почём зря угробил и стариков своих раньше времени в могилу свёл. Ты, Макар, таким не будь. Среди вашего брата любовные драмы — норма жизни, можно сказать. Не повод это с крыши прыгать, вены резать или пить беспробудно. И в Митькиной смерти себя не вини, чтоб ты там ему ни наговорил и ни сделал. Он сам виноват». И ушла, прикинь? Я ещё потом долго в себя прийти не мог — это ж мало того, что она обо всём догадалась, что между нами было, она ж ещё и мысли мои почти что прочитала!
Короче, не знаю… Сижу теперь и не понимаю, как к этому ко всему относиться. С одной стороны, она права, конечно, нельзя так с собой поступать, не повод это… А с другой — я всё-таки виноват. Пусть не в том, что он сделал, а в том, что я ему боль причинил, страдать заставил. Не прощу себя. И он меня не простит, где бы он там ни был.
~~~
Серёжа, сегодня я опять был на Канатной. Но перед этим зашёл на рынок, купил цветов. Много и красивых… В общем, положил их там, прямо на асфальте, и ушёл. Больше я уже на это место точно не вернусь. Когда уходил, увидел Митю, представляешь? Он такой несчастный был, голодный почему-то… Так жалко его — не передать! В общем, я понимаю, что накрутил себя так, что глюки начались, но он как наяву был! Ты не смейся только, что я совсем с ума сошёл, но я в ближайшую булочную заскочил, купил городской батон… Ну и, короче, сверху на эти цветы положил. Сразу голуби, конечно, налетели, чайки, вороны… Эх, пусть хоть кто-то поест.
Ладно, Сыроега, хорошо, что скоро увидимся — завтра поезд у меня. А то, чувствую, ещё немного — и в местную дурку загремлю. Пока. Целую, люблю. До встречи».
Макар в который уже раз перечитал своё письмо, подумал, что стоит его выбросить и как всегда опять положил обратно. Он сам не знал, зачем хранит его. То ли потому, что обращено оно к Серёже, и Сыроежкин был и остаётся единственным человеком, с которым Гусеву хотелось поделиться личными переживаниями, пусть и в одностороннем порядке. То ли потому, что это письмо представляло собой конец целой эпохи в его жизни — Одесса, детство у бабушки, трагическая история Мити — всё ушло в небытие. Здоровье бабкино после отъезда Макара здорово пошатнулось, и родители, потратив кучу денег на маклеров и всего шесть месяцев времени, путём сложной цепочки обмена жилплощади превратили одесский двухэтажный дом с участком в тридцать соток в маленькую единичку на первом этаже «точки» на противоположной стороне их улицы. Теперь Серафима Марковна жила там. Макар часто бывал у бабушки — помогал, проведывал, да и просто составлял компанию, чтоб ей не скучно было. Квартира была совсем крошечная, но довольно уютная. Макар слышал, как родители рассуждали, что когда-нибудь потом они переедут туда, а сыну оставят свою двушку — у него ведь будет семья, дети… Ему нужнее. Но Макар знал — в бабкину микроскопическую единичку, «когда-нибудь потом» поедет именно он. Потому что никакой семьи и детей у Макара никогда не будет, а одному много не надо.
Одиночество… Это то, к чему Гусев морально готовил себя вот уже целый год с лишним. Как раз с тех пор, как он первый раз побывал в гостях у Дениса Евгениевича, а перед этим так неудачно столкнулся возле собственного подъезда с Сыроежкиным и его девушкой. Сколько потом было ещё таких встреч, когда Макар становился невольным свидетелем Серёгиного с Майкой любовного воркования, обнимашек, поцелуйчиков и прочих нежностей, какими и обмениваются обычно влюблённые! Сначала смотреть на это было тошно до отвращения, потом обидно до слёз, а потом просто больно. Так что Гусев не нашёл ничего лучше, как постараться по возможности избегать Сыроежкина. Просто, чтоб лишний раз не расстраиваться и не думать, что ещё немного, и он сам последует примеру несчастного Мити Савельева (Может, они тогда встретятся? Он бы хотел…). Но Серёжа держал его, что называется, «на коротком поводке». Стоило Гусеву отдалиться, Сыроежкин лип к своему «лучшему другу», как банный лист. Лип, но подругу при этом не забывал… Макар начал считать дни до окончания школы.
Так что о Серёже теперь Гусев предпочитал мечтать на расстоянии, разглядывая с завидной регулярностью его фотографии и перечитывая письма. Смотреть на фотки он мог долго, чуть ли не часами. Вспоминал обстоятельства, при которых они были сделаны, аккуратно гладил пальцами изображение, изучал давно выученные наизусть малейшие детали… и почти никогда на них не дрочил. И не только потому, что секса Макару в последнее время хватало — он заходил к Денису каждый раз после тренировки и плюс ко всему тот старался хотя бы пару раз в месяц организовать им полноценные свидания. Дело было в другом — Гусев очень хотел «забыть» Серёжу, разлюбить его. А как это сделать? Надо начать хотя бы с малого — перестать подкреплять свои мечты о Сыроеге сексуальной разрядкой. Иначе вообще можно с ума сойти. Впереди теперь следующий этап — доставать свою папочку не чаще раза в месяц. А ещё лучше — раза в два месяца… На этом поприще Макар пока терпел полное фиаско.
Мысли о том, что в личной жизни в итоге он останется совершенно один, неожиданно нашли своё подтверждение на последней тренировке перед Серёгиным Днём рождения. Точнее, после неё. Макар как всегда навестил «своего доктора» в медицинском кабинете, а когда они оба, усталые, но удовлетворённые, расположились на кушетке, Денис Евгеньевич сказал:
— Макар, я как мог, пытался избежать этого, но мне не удалось. Ты должен меня понять, но…
— Ты о чём, вообще, Динь? — Макар естественно ничего не понял, но нутром почуял — ничего хорошего Денис ему не скажет.
— У меня свадьба в это воскресенье, Макар, — виновато посмотрел на него Денис. — Прости…
— Ну, поздравляю, чё! — не зная толком как реагировать, сказал Гусев. — Можешь не извиняться, я как бы и не ждал, что ты женишься на мне, — он коротко усмехнулся. Денису же было явно не до смеха.
— Ты не понимаешь, да?.. — спросил доктор с таким видом, будто разговаривал с неизлечимо больным.
— Ну женишься и женишься… Чё такого-то? Дело житейское, — осторожно высказался Гусев и с опаской посмотрел на любовника.
— Мы не сможем больше встречаться, Макар… — скорбно произнёс Денис Евгеньевич.
— П-почему?.. — голос вдруг подвёл Макара, и свой вопрос он смог только просипеть.
— Макар… — Денис запустил пальцы в его волосы, потом нежно погладил по щеке и грустно улыбнулся. — Потому что изменять жене — это плохо. Разве ты не знаешь? — сказал и потянулся губами к его шее.
Макар сидел неподвижно и пытался осмыслить слова Дениса Евгениевича. Доктор больше ничего не говорил — он целовал его так трепетно и осторожно, как никогда раньше. При других обстоятельствах Гусев непременно оценил бы такую деликатность, но сейчас все его чувства словно заморозились — он не чувствовал ласк, не испытывал возбуждения. Макар автоматически обнял Дениса, подался ему навстречу, когда тот вошёл, но мыслями он был далеко.