Эл постарался сдержаться и не показать вида, что Серёжа его просто-напросто разозлил своим упрямством. Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, чтобы успокоиться, через силу улыбнулся, подавил в себе желание сказать: «Ты что, братец, влюбился в своего Гуся?» и… задумался.
Что, если Серёжа и вправду влюблён в Макара, но сам ещё этого не понимает? Такая возможность по-настоящему пугала Громова — какие бы чувства порой он не испытывал к брату, а всё же очень Серёжу любил и был к нему сильно привязан. И совсем не желал для него незавидной судьбы рядового советского гомосексуалиста. Он вообще к подобным извращениям относился негативно.
И вот, чтобы зря не мучиться в догадках, решил Элек рискнуть и попробовать проверить — нет ли и впрямь у братика подобных наклонностей?
— Ладно, Серёж, — ласково сказал Элек, — на следующей тренировке попытаюсь опять разговорить Макара. И если он мне что-нибудь расскажет, я всё тебе передам. А сейчас давай спать, совсем поздно уже, — Эл нежно провёл рукой по Серёжиной щеке, поцеловал в висок и так и не выпустил из своих объятий, остался лежать, тесно прижимаясь к брату. Ещё и ногу на него закинул, якобы для удобства.
Уже через секунду Эл почувствовал Серёжины руки на своей пояснице — они поглаживали его, прижимали сильнее и потихоньку двигались вниз, к попе. Серёжа был возбуждён (и когда только успел?), пытался развернуть к нему лицо, чтобы поцеловать, стал непроизвольно двигать тазом, чтобы потеряться о бедро брата. На такую быструю и сильную реакцию Эл совсем не рассчитывал.
Стало тяжело дышать, пульс застучал где-то в горле, даже во рту пересохло. Да, Эл выглядел так, будто его охватило желание, что ещё больше сбило Серёжу с толку. На самом же деле Элек просто запаниковал — эксперимент неожиданно зашёл слишком далеко, и как прекратить его, чтобы и брата не обидеть и себя не выдать, он просто не представлял. Кроме того, Эл очень боялся, что одно неверное Серёжино движение, чересчур смелая ласка или поцелуй в губы опять запустят старую «программу», блокирующую нормальную человеческую память и превращающую его в «робота» Электроника. А на что он в таком состоянии способен, Громов мог только догадываться. От страха у Элека закружилась голова, в ушах зашумело, и сквозь этот шум пока ещё человек Элек Громов услышал срывающийся шёпот.
— Тебе же Зойка не даёт, да? Давай я помогу тебе, братик, тебе понравится, обещаю, — горячее дыхание обожгло его ухо, а под резинку трусов протиснулись Серёжина ладонь.
Дальше медлить было нельзя. Громов перехватил ласкающие его руки и, крепко удерживая за запястья, прижал их к кровати над Серёжиной головой. Брат смотрел на него мутным взглядом, раскрывал навстречу припухшие губы, в слабом свете ночника казавшиеся тёмными, и старался теснее вжаться в него пахом. Противное чувство скрутило внутренности в районе солнечного сплетения, на лбу выступил холодный пот, Эла стало мутить.
— Серёжа… — еле ворочая языком, сказал Элек. — Меня нельзя… целовать в губы… и хватать за зад… Понял?
— Хорошо, я не буду… в губы, — так же тихо и с придыханием сказал Сергей.
А Эл слишком поздно сообразил, что его слова прозвучали не как требование прекратить домогательства, а всего лишь, как условие для их осуществления. Потому что Серёжа тут же раздвинул ноги, обхватив его бёдра, и потянулся губами к шее Элека.
В общем-то, всё с наклонностями брата стало ясно, и надо было уже как-то закругляться с «испытаниями», но от стресса голова закружилась сильнее, тело охватила слабость, и Элек просто упал на Серёжу.
— Пожалуйста, не надо… Серёжа… мне плохо, — простонал Громов, уже не надеясь, что брат остановится. Все силы у Элека уходили на поддержание рассудка в нормальном состоянии, он до боли закусил губу, чтобы не терять связь с реальностью и оставаться собой. И вдруг понял, что его больше не мнут и не целуют, а сам он лежит теперь на спине.
— Ох, Эл, ну и напугал же ты меня! — сказал сидящий рядом на постели Серёжа и убрал у него со лба мокрую тряпку. — Кто тебя в чувства приводить будет, когда Зойка всё-таки снизойдёт до тебя? Чёт я на Кукушку не очень рассчитываю.
Эл хотел сказать, что с девушкой такая реакция попросту невозможна, и что сам Серёжа напугал его не меньше, а даже больше. Но сил хватило только на то, чтобы слабо улыбнуться. И всё же Эл был собой доволен — он не только смог сохранить здравый рассудок в опасной ситуации, он ещё и свои сомнения относительно брата развеял. Последний факт, правда, сам по себе оптимизма не внушал.
***
Всё для себя уяснив, Эл счёл своим долгом приложить максимум усилий для того, чтобы не дать брату погрузиться в пучину порока и держать его как можно дальше от источника опасности. То есть от Макара Гусева. Дело это было непростое, потому как если Гусев теперь предпочитал вздыхать по Серёже издали (зато так явно, что Эл всерьёз опасался, что скоро об этом станет известно всем и каждому), то Сыроежкин просто проходу Макару не давал. В школе от него ни на шаг не отходил, после тренировок норовил идти встречать (ещё и Светлова с ним таскалась) и дома, как Эл ни позвонит, выясняется, что Серёжа у Макара. И тоже вместе с Майей.
То, что Майка повсюду сопровождала своего парня, случайностью не было — Громов после того Дня рождения с ней воспитательную беседу провёл. Сказал, так, мол, и так, Майечка, братик мой, конечно, человек хороший, но ветреный. Я бы на твоём месте его на коротком поводке держал, а то он шатается вечно не пойми где со своим Гусём. Где гарантия, что они на пару девок не кадрят? Тем более, что опыт-то какой-никакой у него теперь есть, а ума особо не прибавилось. Майка тогда призадумалась — Элек ей всегда нравился, хоть и зануда, и к мнению его она прислушивалась.
Громову потом так противно было от собственного интриганства, что он неделю спать спокойно не мог. Всё себя успокаивал — мол, это всё для Серёжиного благополучия. Майка-то — девчонка неплохая, в нём заинтересована. Братик с ней счастлив будет. Или нет. А может, пусть их? Ну будет Серёжа с парнем спать, не смертельно ж это в конце концов? Макар ведь так его любит…
Эл старательно давил в себе зависть и ревность, искренне пытался руководствоваться только симпатией к брату и почти уже пришёл к выводу, что лучше Серёже не мешать, и пусть он строит свои отношения с Макаром сам, как хочет, если бы не одно происшествие.
В самом конце мая, когда учёба уже закончилась, и впереди оставались только экзамены за восьмой класс, Элек поссорился с Зоей. По сути, он во многом сам был виноват — приревновал Кукушкину на пустом месте к десятикласснику, да так, что драку прямо в школе устроил. А Зоя, вместо того, чтобы поддержать как-то своего друга, при всех обозвала его параноиком и чокнутым придурком и заявила, что встречаться с человеком, который себя не контролирует, больше не собирается. Эл себя чувствовал полным идиотом, и если б не Серёжа, грудью, можно сказать, вставший на его защиту перед Таратаром и директрисой, может, опять бы нервный срыв себе заработал.
И вот, находясь в таком подавленном настроении, тёплым и погожим вечером одного из последних чисел мая, Элек поехал вокзал, провожать профессора Громова и Машу на научно-практическую конференцию в Новосибирск. Посадил родителей на поезд, попрощался… и подумал, что домой ему совсем неохота — никто его там не ждёт. И к Зойке теперь не пойти. Можно, конечно, заглянуть к Серёже и даже у него остаться, но… Брат наверняка опять с Майкой в гараже развлекается, отец сейчас в рейсе, тётка с головой в своих переводах… Макару что ли позвонить?..