Он подошёл вплотную к Элеку и, глядя ему в глаза, легонько обнял за талию. Насладился пару секунд произведенным эффектом, осторожно поцеловал в шею, потом так же нежно — под челюстью, в ямочку между ключицами, провёл руками Громову по спине и крепко прижал к себе. Эл опять ухватился Макару за плечи, учащённо задышал и взглянул на него мутноватыми от похоти глазами.
— Четыре рубля, малыш, — выдохнул ему в ухо Гусев.
— Что? — Громов попытался собраться с мыслями, но вновь охватившее его возбуждение здорово притупило умственные способности.
— Один минет — пять рублей. Для своих — четыре, — мурлыкнул, улыбнувшись, Макар и провёл кончиком носа Элу по щеке.
Это было весело — Элек оказался настолько горяч, что заводился с пол-оборота. Манипулировать им, изголодавшимся по человеческой ласке и нехитрым чувственным удовольствиям, оказалось удивительно просто. «Грех не воспользоваться», — подумал Гусев.
— Это… дорого… — прошептал Эл. — Пять рублей. Тебе никто столько не платит…
— А ты будешь, малыш, будешь… — Макар целовал его лицо, старательно избегая губ, зарывался пальцами в волосы и даже лизнул кончиком языка ухо, вызвав у Громова совсем уж неприличный писк. — Тебе ведь никто больше не сделает так хорошо, Эл, а я смогу, ты уже знаешь… У меня монополия на такие услуги для тебя, — тихо рассмеялся Гусев и сильнее прижался к Элу. Тот не только не возражал, а сам уже вовсю о него тёрся. Макар счёл это хорошим знаком и озвучил своё главное предложение: — Хочешь абонементное обслуживание?
Эл в ответ коротко простонал сквозь стиснутые зубы, двинул бедрами и хрипло выдохнул:
— Сколько?
— Каждый отсос — три рубля. И можешь пользоваться, когда пожелаешь…
— Никаких общественных сортиров… и чужих членов в твоём рту, Гусь… Будешь моей личной… шлюхой, — уже задыхаясь от возбуждения, сказал Громов, с силой надавил Макару на плечи и расстегнул ширинку.
Эту часть вчерашнего вечера Макар вспомнил даже с некоторым удовлетворением. Потрогал рукой ещё слегка ноющую челюсть (милый мальчик Элек в порыве страсти совершенно с ним не церемонился) и достал из кармана новенькую хрустящую десятку — вот она действительно грела душу. Стараться ради неё пришлось здорово, но Макар, откровенно говоря, и сам бы приплатил: Эл — молодой, красивый, чистенький — сосать ему одно удовольствие. Тем более, что в процессе Гусев его облапал и обцеловал практически везде, где позволено было. А в третий раз даже сам разделся, и их возня в постели стала совсем походить на нормальное занятие любовью. Эл остался доволен, честно дал ему всю причитающуюся сумму, ещё раз напомнил условия их договора, намекнул, что работать Макару так ещё как минимум до осени (или пока Зоя к Элеку не вернётся), и притащил из кухни бутылку коньяка: «Давай, что ли, и правда, отметим, Гусь?»
А вот то, что произошло потом, до сих пор вызывало у Макара только сожаление. Он перебрал с выпивкой и, как всегда спьяну, стал болтать лишнее. Начал зачем-то жаловаться на Серёжу, который и на чувства его не отвечает, и в покое оставить не хочет, вспомнил недобрым словом стерву Светлову, сказал, как ему каждый раз её придушить хочется, во всех подробностях рассказал о своих походах на плешку, а в довершение всего зачем-то попросил Эла поцеловать его в губы. И Эл поцеловал! Никак при этом не психанув. Макар тогда ещё успел подумать, что это в алкоголе всё дело, и пьяненький Громов в таком состоянии наверняка бы и зад свой полапать позволил, а может, и не только полапать. Но задница Элека в тот момент Макара не интересовала — у него самого от выпитого малость ум за разум зашёл: Гусеву вдруг показалось, что целует его совсем не Элек. И даже не обожаемый Макаром громовский близнец.
Его целовал Митя Савельев. Целовал жарко и жадно, так, что у Гусева, будь он трезв, закружилась бы от страсти голова. Но Макаром тогда владел алкоголь и другие, совсем не весёлые чувства. Он оторвался от горячих губ, посмотрел на такое знакомое некогда лицо, черты которого уже начали стираться из его памяти, и заплакал.
— Митя, Митенька, прости меня… — Макар лил пьяные слёзы, прижимал к своей груди Митину голову и целовал его в макушку.
— Макар… я…
— Митя, хочешь, я всё время с тобой буду? — не дал договорить ему Гусев. — Только прости меня!.. Прости… Ты ведь жив, да? Жив, Митя? — Макар обхватил его лицо ладонями и стал целовать лоб, глаза, виски, бормоча в перерывах между поцелуями всякие нежности и обещания.
Кажется, Митя тоже плакал — Макар чувствовал соль на губах, но, может, это были только его слёзы. Мите, наверное, эти сантименты в итоге надоели — он крепко обнял Гусева, завалился с ним на постель, обхватив руками и ногами, и сказал:
— Не надо, Макар, пожалуйста!.. Не говори больше ничего… И ты тоже меня… прости. Я же ведь люблю. Тебя.
Макар не знал, действительно ли были сказаны эти слова или они — всего лишь плод его воображения. Его трясло от слёз, от чувства вины, от запоздалого раскаяния. Он хватался за обнимающего его человека, как за единственную реальность, способную не дать ему утонуть в начинающемся безумии, и больше всего на свете боялся, что его оттолкнут.
Его не оттолкнули. Утром Макар проснулся с чугунной головой, мирно устроившейся у Эла под мышкой. Однако, самое неприятное было в том, что Гусев, хоть и напился, помнил всё. Весь свой пьяный бред, который вперемешку со слезами и соплями методично заливал вчера Громову в уши. И Громов помнил, Макар это сразу по его настороженной физиономии определил. Хорошо ещё, Эл деликатность проявил и ни словом, ни делом не показал, что во внезапную гусевскую алкогольную амнезию не верит. Только поддакивал согласно, что, да, мол, перебрали вчера, в следующий раз так не будем. Вот что значит профессорское воспитание!
Больше Гусев искушать судьбу не стал и практически сразу смылся домой — приводить себя в порядок и думать, на что потратить честно заработанный червонец.
Думал-думал, и ничего в итоге не придумал — убрал деньги в бумажник, а его положил в свой письменный стол. Может, подкопить? Громов, в некотором смысле, тоже у него на крючке, и платить будет, к гадалке не ходи.
***
В общем-то, так оно и получилось. Разве что Кукушкина, вредина, чуть было все карты Гусю не спутала. Неосознанно, разумеется.
После экзаменов все ребята разъехались отдыхать, кто куда. Зойка как всегда укатила в Крым, с Элом даже не попрощалась. Громов совсем приуныл. На матче с Химиком, который состоялся вначале лета, проворонил два потенциально результативных паса, потом всё-таки забил. Но в свои ворота, один-в-один как три года назад. И до конца игры просидел на скамейке запасных — Васильев исходом матча больше рисковать не захотел.
Потом ходил, как в воду опущенный, Макара не замечал совсем, что уж о более тесном общении говорить. Гусев Элека не трогал, свои приватные услуги навязать не пытался, ему Громова просто жалко было. Он даже письмо гневное Зойке в Феодосию накатал. Чтоб ей, значит, тоже жизнь малиной не казалась.
Кукушкина, когда письмо от Гуся получила, сперва сильно удивилась. Взяла конверт с собой на пляж, по дороге на который успела заглянуть на почту, и долго потом привлекала к себе внимание отдыхающих. Только не стройным телом, ровным загаром и розовым купальником, а глупым хихикающим видом. Потому что написано в письме было следующее:
«Здравствуй, дорогая Колбаса Зоя! Надеюсь, отдыхается тебе хорошо, и икаешь ты не переставая. Потому что мы о тебе всё время вспоминаем. Мы — это я и Громов. Что там конкретно думает о тебе Эл, я не в курсе, но вот лично в моих фантазиях тебя покусали акулы. Потому что, ну нельзя же так с человеком поступать! Эл по тебе сохнет и страдает, даже играть нормально не может! Мы из-за тебя, Зойка, чуть химикам не просрали всухую — Громов два моих паса (ты бы видела, что это за передачи были, эх!) прошляпил и автогол забил. А ведь он у нас лучший нападающий! Так что ответственно тебе заявляю, Кукушкина, своей чёрствостью и безответственностью ты подрываешь спортивную мощь хоккейного клуба Интеграл. Стыдись, Зоя, позор тебе!