– Легко, – помедлил Прух. – Любую птицу можно есть. Даже если она похожа на медноклювого Фрокса из сказки про мальчика Фруэлла и преисподнюю.
– Любую птицу можно есть, – согласился Толмак. – Даже если отравишься. Но только не крокопура, которого и птицей-то назвать трудно. Это ящер, приспособленный к современным условиям – не смотри, что такой маленький. Он насквозь пропитан ядом – так называемой неолиновой кислотой. Это желчь, которую вырабатывает селезенка. Некоторые колдуны ею лечат, но им знакома рецептура, а у тебя, Прух, полагаю, кроме спичек, только умная голова, да?
– Ладно, – покладисто согласился Прух. – Будем считать охоту зарядкой. А как у нас насчет консервов?
Насчет консервов было не очень. Повод для паники был, но паники еще не было. На скорую руку перекусили, тронулись в путь, и чуть не с первых же метров угодили в ливень с градом. Погода в Орханте непредсказуема – всеми днями бродят тучи, дождевые не подписаны, а штормовое предупреждение послать некому. Возвращаться – плохая примета, поехали дальше, надеясь на чудо. Но дождь усилился. Засвистел ураганный ветер. Пришлось сворачивать с дороги и гнать коней под исполинский дуб, с ужасом наблюдая, как в соседней рощице за дорогой ураган рвет с корнями и швыряет в небо молодые деревца.
Шторм закончился внезапно – отвалил за горизонт вместе с дождевой мглой. Опять застучали колеса.
Разочарование поджидало через несколько часов, когда позади остались десятки криллов, ворчание разумных и не вполне существ, черные тени над болотами, переправа по двум каменным балкам через очередную реку с «архозаврами», очень похожими на крокодилов. Дорога завершилась! Последние метры большака упирались в странный холм, заросший у основания пышным бурьяном. Исполнившись дурных предчувствий, объехали преграду, и на обороте наткнулись на хмурый нелюдимый лес. Возвышенность явно не геологического происхождения – рукотворная насыпь из нескольких «культурных» слоев, самый нижний из которых состоял из песка, щебня и камня – всего того, что нужно для прокладки второй очереди тракта. Недостроили. Тысячелетия назад всё пришло в упадок. Исчезли города и люди. Сгинула промышленность. Остались недотянутые на юг дороги, как символы хрупкости любых, даже самых мощных и высокоразвитых цивилизаций.
– Не надо печалиться, – утешал загрустившую ватагу охотник. – В любом случае на квадратных колесах мы далеко не уедем.
Какое, к черту, утешение. В глубоком унынии собирали пожитки, распрягали жеребцов – гуляйте, коняшки. Бессердечно бросать животных на верную погибель, но куда их? Пусть хоть перед смертью подышат свободой.
Умные кони понимали людей. Никто из них не рвался на волю. Они терлись носами, косили с надеждой. Брели за ними до опушки и жалобно ржали. Гнедой попытался войти за людьми в лес – сунул морду в кустарник, но, обжегшись шипами, попятился, замотал гривой…
Они опять бежали, подгоняемые страхом. Изворчавшийся на весь свет коротышка опять не мог не отличиться. Скорее всего, намеренно, от избытка злости, он саданул посохом в нору под корнями. В норе звонко хрустнуло. Истошно завопил детеныш. Не успели опомниться, как вздыбилась земля и рассвирепевшая мамаша явилась во всей своей убивающей красе. Сократи ее раз в восемь, ликвидируй челюсти, когти, иззелена-черную раскраску и гребень ирокеза на макушке, получилась бы ящерица. Не вступая в полемику, это исчадие ада вцепилось Пруху в штанину. Ногу не прокусила лишь благодаря плотной прорезиненной ткани и трехслойному утеплителю, но шороху наделала. Верест выхватил из-за пояса тесак, наступил твари на хвост и рассек ее на две половинки. Одна осталась на земле – извивалась, прыгала на четырехпалых конечностях, другая продолжала кромсать штанину. С ней коротышка и мчался по лесу, когда ожили соседние норы и целая тьма нечисти поперла за отмщением. Они не только бегали, но и прыгали по веткам! Одна спикировала на голову Арики, но порезвиться там не успела – Толмак сбил ее прикладом, а Верест набил свинцом приятельниц, уже летящих на подмогу. Ободранные, покусанные вырвались на опушку и, не успев отдышаться, вляпались в болото, гостеприимно чавкающее и испускающее смрадную вонь.
Болото было безбожно растянуто, его пытались обойти, но быстро поняли, что фокус не удастся. Обратная дорога тоже заказана – оскорбленные действием ящерицы верещали на весь лес и, похоже, собирали подкрепление. Пришлось окунаться в средоточие кошмара – обильное гнусом и метаном. Таких гиблых мест Верест не видел ни в Сибири, ни по телевизору. Заскорузлые деревца с крюковатыми ветвями, шапки кустов, усиженные жабами кочки. Космы неправдоподобно длинной травы, тотально опутавшие низину. Зловоние, гнус стеной. И смачно чавкающие трясины – разливы бурой жижи в окружении болотного сфагнума…
Нацепили сетки, натянули длинные перчатки, стянув их ремешками на запястьях. У одной лишь Арики ничего не было – не планировали они с отцом таскаться через топи.
– Эх, молодая, – покачал головой Верест, отдал ей свой комплект, а себе соорудил «наличник» из марли, стянув концы проволочными кольцами.
Этот черт оказался страшнее, чем его малевали. Гнус гудел и рябил в глазах, мешая обзору. Мелкая мошкара уже путалась в щетине. Кочки были крохотные и скользкие. Шесты уходили в топь, не достигая дна. Шли тесной цепью – кто-то оступался, его подхватывали, водворяли на твердое. Страх теснился в затылке, тут не до шуток. Первым двигался Прух. Как-то быстро он из олуха царя небесного превратился в опытного следопыта.
Лес густел, но они не замечали. Крючковатые деревья отходили, уступая место черным, неохватным дубам, растущим, казалось, прямо из трясины. Гиблые окна становились заметнее, сухие пространства приходилось искать, подолгу шаря шестом. Скорость упала почти до ноля. Когда в трясину свалился Толмак, паника достигла апогея. Такого номера от охотника не ожидали – он считался самым осторожным. Но не повезло: нога поехала по скользкой траве, а ухватиться оказалось не за что. Он шел последним, перед ним Арика – какой с нее толк? Шест выскользнул из руки – обычно бросаешь на воду, подтягиваешься и какое-то время не тонешь. А тут – совсем беда. Он ухнул целиком – с рюкзаком, арбалетом, карабином… Пару раз всплывали глаза под сбившейся сеткой – изумленные, не верящие.
Забурлила воронка. Далеко. Шестом не достать. Да и не сообразит… Верест бросил рюкзак, оттолкнул Арику. Она вовремя присела. Эх, прощай, жизнь малиновая… Оттолкнулся от кочки и с криком:
– Шест в воду, Прух! – сиганул в трясину.
Тухлая жижа накрыла с головой. Ужас овладел – пещерный. Чувствуя, что задыхается, он вытянул обе руки – стать связующим звеном между Прухом и Толмаком.
«Идиот! – всколыхнулось в мозгу. – Да он же маленький! Как ему вытянуть двоих?»
Он поймал охотника за шиворот, зафиксировал хватку. Завозил правой рукой: шест сегодня будет или нет? Прух и здесь отличился – тыкал шестом, как шахтер отбойником – по печени долбанул, по глазу. Верест сцапал шершавый ствол, сжал до судороги, дернул: мол, готово, на крючке…
Человек за гранью отчаяния способен на многое. Его силы возрастают в несколько раз. Они тянули вдвоем – девица и коротышка. Изнемогали, обдирали руки, ноги. Ревели, плакали. Но вытянули. Не настал еще час Вереста. Толмак попил достаточно водички, но его откачали, измусолив грудную клетку. Битый час валялись на косогоре. Арика плакала, коротышка важно сопел. Толмак дрожал, приходя в себя. Верест вслушивался в завывания организма – не схватил ли вирусную инфекцию?
– Спасибо всем, – отхаркавшись, поблагодарил Толмак. – Из хреновой истории вытянули.
– Из слишком хреновой, – согласился Верест. – Прошел слух, что ты помер. Ну и как там – босым перед вечностью?
– Не помню, – растерялся Толмак. – Осенил себя знамением, помянул старину Эрмаса – и концы в воду. Не сказать, что шибко верующий, а надо же – свет сошел.