– Молодец, Жихарев! – Вера Алексеевна встала из-за стола, прошла между партами и, остановившись возле парты Олега, раскрыла его тетрадь. – Вот, послушайте, ребята, что он пишет… Родина, мне кажется, это не дом и не улица, и даже не город, в котором ты родился. Родина – это вся наша огромная страна, самая дорогая, самая великая на свете. Она не может сравниться ни с какой другой страной, потому что только здесь человек по-настоящему счастлив, свободен, рад окружающей его жизни. А какая природа у нас в СССР! Леса, перелески, луга. И реки, и горы, и огромные моря. Я очень люблю нашу природу. И мое самое любимое дерево – береза.
– А мое – каштан, – улыбнулся Сергей, снова наполняя бокалы. – Знаете, Ира, есть такой древний галльский календарь. Там у каждого человека свое дерево. Так вот у меня – каштан. И я сейчас вспоминаю, я ведь с самого детства люблю каштаны. И листья, и деревья, и плоды.
– Жареные на угольях? – засмеялась медсестра, подавая ему мензурку с лекарством.
– Точно, точно, дарагая, – Махаладзе приподнялся, принял мензурку, выпил и поморщился. – Фуу… гадасть какая…
– Вот, что значит в городе пожил! – расхохотался дед, цепляя вилкой кусок пожелтевшего сала. – Да! Отвык ты от нашего сучка, отвык, Сеня!
– Ладно, ты лучше расскажи, как у вас тут с уборочной дела обстоят, – строго спросил Малютин.
– Плохо, – помрачнел Терентий Палыч и медленно опустился на стул. – Вчера опять температура поднялась, бредил. А к утру слабость у него наступила, бледный, как полотно. И бредит, Юленька, все время бредит…
– Бред, товарищ Лещенко, это еще не помешательство, – капитан развязал тесемки красной папки, полистал дело. – Симулирует он. Как и неделю назад симулировал сердечный приступ. Артист он.
– Безусловно! – тряхнул головой отец. – И я это знаю не хуже вашего. То, что Витька мой талантлив – это абсолютная истина. Он в десять лет уже выступал. В школе, в клубе. Потом в доме пионеров занимался. А там ведь тоже отбор есть. Он, я помню, неделю к поступлению готовился, монолог Гамлета учил и басни Крылова. И вот приняли! Добился своего. Потому что – талантлив.
– А тут талантливые только и выставляются. Вы что, думаете мы сюда рутину потащим? – насмешливо проговорил худощавый парень в джинсах. – Мы посредственность не выставим. Вон, Саша Любаров. Бывший геолог, в этом году Суриковский заочно окончил. Посмотрите, какие пейзажи! А Марина Луспекарова. В казахских степях три месяца была, смотрите какой воздух. Прямо чувствуется – горячий! Обжигающий! Ведь чувствуется, а?
– Конечно, – сдержанно ответила Римма, обрезая тюльпаны. – Вечером здесь прохладней. А днем, что ж говорить. Это солончаковый ветер. Если простыню мокрую повесить – вся просолится. Вот так и живем…
Она поправила косынку и исподлобья посмотрела на Русецкого.
– А красивая вы, – проговорил полярник, снимая унты. – Вы похожи на Ассоль. И вообще вы девушка нездешних широт. Вы где родились?
– В Ленинграде, – ответил сержант, вставляя новый диск. – Я там и родился, и вырос. В консерваторию хотел поступать, а тут война.
– А я на Балхаше рос, – Подлужный надел фуражку, постоял, прислонившись к косяку, вздохнул и вышел.
С гор потянуло прохладой. Голубоватый туман накрыл долину, повис над зарослями алычи. Солнце, окутавшись мутно-розовой дымкой, медленно опустилось на Западный хребет. В ауле лаяли собаки, одетые в черное женщины возились возле круглых печей. Мулла пронзительно закричал на крыше.
Со стороны Львиного ущелья послышался цокот копыт, и вскоре из тумана вырос всадник на кауром жеребце. Белая пушистая папаха сидела на его голове, черная бурка покрывала плечи и ниспадала на бока разгоряченного коня. За плечами торчала винтовка. Готовящийся к намазу Абдулла из-под ладони посмотрел на всадника и кивнул стелящему коврик Кариму. Тот бросился в саклю. Всадник резко остановил коня, ловко скинул винтовку и прицелился. В глубине затянутого туманом Львиного ущелья показался свет и раздался грохот. Прорезая плотные волны тумана, серебристая ракета медленно поднялась из ущелья. Огненный шлейф трепетал под ней, слюдяные стекла в ауле тряслись от рева.
Ракета повисла над дробящими эхо горами и стремительно скрылась в бледно-синем небе.
Всадник выстрелил. Пуля обожгла Абдулле щеку. Он злобно выругался и побежал в саклю.
– А он у нас по-солдатски есть привык: раз, два и готово! – улыбнулся Ярцев, нарезая хлеб. – Как со мной в походе побывал, так сразу на мужчину похож стал. Ведь правда – похож?
– Да как вам сказать, – пробормотала старушка, морщинистой рукой берясь за подбородок. – Вроде похож, а вроде и нет… мне кажется у того волосы все-таки почернее были, и нос… нос орлиный такой, хищный. Да и глаза у того были недобрые. Злые глаза.
– Брось ты, мам! – расхохоталась Светлана. – Все тебе колдуны мерещатся! Он же наш заводской парень, я его еще со школы знаю. Да и что это за предрассудки – колдун! Вот Епишев твой – это действительно ведьмак какой-то! Проходу мне не дает! Как увидит – шутки дурацкие: когда замуж, с кем вчера гуляла! Дурачок какой-то.
– Нет, Виктор Викторыч, он не дурачок. Он просто очень умный человек. А дурачком он старается казаться. Чтобы нас с вами и весь партком одурачить.
– Ну, уж это вы слишком! – покачал головой инспектор. – Гаврилова в Таганроге сроду не было, он с разведенной женой три года не виделся. И вообще это какая-то темная личность.
– А что ты знаешь про него? – спросил Валентин, открывая боржоми.
– Да так, ничего особенного. Встречались у Нади как-то. А потом вместе на юг ездили. Но отдыхали там в разных местах. И назад в разных поездах возвращались.
– Как так получилось? – вопросительно посмотрел ему в глаза Денис.
– Да очень просто. Немцы вокзал в два бомбили, а его поезд в десятом часу еще уехал. Слава богу, хоть комбату фотографию передаст…
– Передаст, передаст! – расхохотался Иванов, отчего его и без того пухлое лицо раздалось и покраснело. – Он ей все приветы заказным вышлет! Ха-ха-ха! Ой, не могу! Ха-ха-ха!
– Хватит зубы скалить, – процедил полицай и дулом винтовки подтолкнул Катерину. – А ну, иди вперед. Иди живее, а то продырявлю.
Она шагнула за порог и увидела море. Валентин вместе с парнем в тельняшке заводил мотор.
– Иди к нам, чего стоишь! – закричал сотник на скаку.
– Не пойду… ни за что не пойду… – процедил сквозь зубы Михайло и рывком выдернул чеку из гранаты. – Теперь берите меня живьем!..
– Нет уж, сначала вы берите, Людмила Георгиевна, – галантно отстранился Виктор Самуилыч. – Сегодня женский день, так что мы во всем – на вторых ролях.
– Всегда бы так! – стукнул мозолистым кулаком по столу Федор. – Ишь, переработали – лишнюю смену в забое посидели! Ну, филонщики! Слов нет! А все Гарик этот, стиляга несчастный! Тунеядец!
– Абсолютно с вами согласен, гражданин начальник, – прижал кепку к груди Заболоцкий. – Я действительно тунеядец. Но жить на шее собственной жены меня заставили обстоятельства. Я тут ни при чем.
– Ничтожество… – пробормотал Владимир Ильич, передавая газету Сталину. – Я всегда говорил, что Троцкий – ничтожество. Политическая проститутка.
– Согласен, – весело потер руки Смаргис. – Но только учтите, Бирутя, разделывать эту щуку будете вы!
– А я всегда иду навстречу трудностям, товарищи, – еще громче проговорил Кешка, и его молодой голос зазвенел в притихшем актовом зале. – А то, что мы в своем студенческом коллективе проморгали такого подлеца, как Лещевский, так это наша вина, и, прежде всего, нас не хвалить надо, а ругать! Нещадно ругать!