Почему я не слышу их по общему каналу? Почему не горит ни одна иконка? Я не вижу никакой информации — ни на визоре, ни в моем гребаном оверлее.
К черту всё. Я просто кричу:
— Флинн, вниз! Спускайтесь! Спускайтесь! Спускайтесь!
Я и сам пытаюсь последовать своему совету, но «мертвая сестра» не шевелится. Ее суставы заклинило, и внезапно всё повторяется, как в Африке: я застрял в сломанном снаряжении.
Ударная волна настигает меня.
Рев белого шума врывается в мозг, бетонный пол содрогается, раздается раздирающий скрежет — словно рушится стальной мир, и осколки этого мира градом сыплются мне на спину и бьются о шлем.
Мне нужно добраться до лестницы. Я отчаянно хочу туда попасть. Я вкладываю всю силу в правую руку, сражаясь с заклинившим локтевым суставом экзоскелета, заставляя его согнуться, пока не дотягиваюсь до крепления на левой руке. Я срываю его, хватаюсь за следующее. Левая рука свободна, а дальше уже легко расстегнуть все остальные ремни и выкатиться из снаряжения, оставив в нем рюкзак.
Но мои робоноги работают не лучше «мертвой сестры». От них нет никакого толка. Никакой обратной связи.
Плевать.
Я тащу себя по полу на руках. Я ничего не вижу, но мне нужна эта лестница.
К тому времени, как я доползаю до нее, снаружи становится тише. Я чувствую вкус пыли в воздухе. Хватаюсь за дверную раму и подтягиваюсь, принимая сидячее положение. Мои робоноги — мертвый груз, в оверлее по-прежнему ни признака жизни. В общем канале тишина, а экран визора мертв, мертв, мертв. Я должен был бы видеть сквозь него, если вся электроника сгорела, но я не вижу. И почти ничего не слышу. Аудиодатчики не работают.
И тогда я нарушаю главную заповедь полевых операций — я снимаю шлем.
Я всё еще ничего не вижу, но теперь слышу протяжный южный говор Рэнсома:
— Площадка 5, лестница свободна.
Слышу тяжелый топот по меньшей мере двух экзоскелетов, поднимающихся по ступеням.
— Площадка 6, лестница свободна.
— Вам не стоит сюда подниматься!
Я пытаюсь это крикнуть, но мой голос настолько осип, что слова выходят хриплым рычанием, отдающимся от бетона.
— Снаружи только что рванула ебаная ядерная бомба.
— Шелли?! — орет Рэнсом так громко, что, клянусь, еще пара кусков потолка отрывается и падает на пол.
Игнорируя мой совет, он взбегает по лестнице. Он не один. Наконец я вижу мерцание света, сине-белое, как луч светодиодного фонарика, но свет разбит на сотни осколков, словно сияющие куски стекла.
— Черт подери, Шелли! — Это Кендрик, и он в ярости. — Какого хрена у тебя шлем не на голове? Почему ты не в канале? Где, мать твою, твое снаряжение?
Я не могу оторвать взгляда от этих осколков света. Никогда раньше не видел ничего подобного.
— Что это за свет такой странный?
— Что?
— Как вы вообще видите, куда идете, когда свет так раздроблен и рассеян?
Я слышу слабый вздох суставов его «мертвой сестры». По звуку понимаю, что он прямо передо мной, но всё, что я вижу — это безумное сияние, зазубрины и грани.
— Как будто смотришь глазами мухи.
Затем свет вонзается мне прямо в мозг, словно раскаленная игла. Глаза зажмуриваются от агонии, голова дергается назад, ударяясь о дверную раму.
— Сука.
— Ты должен был быть в своем гребаном шлеме!
— Он сломан! Я в нем ничего не вижу и не слышу!
— Что с ним такое? — спрашивает Рэнсом.
Я бы и сам хотел это знать.
— Откуда ты знаешь, что это был ядерный взрыв? — спрашивает Кендрик.
— Я видел огненный шар.
— Ты смотрел на него? Иисусе. — В каждом слоге пульсирует его гнев. — Мне нужно посветить тебе в глаза. Смотри мимо моего плеча и не моргай.
— Я не вижу твоего плеча, блядь.
— Угадай.
Я заставляю себя открыть глаза, и свет возвращается, но на этот раз он не такой яркий.
— Боже милостивый, — бормочет Кендрик. — Ну ты и везучий сукин сын. Думаю, дело в твоем оверлее. Поверхность потрескалась, как разбитое стекло.
Рэнсом говорит:
— Поставишь новые линзы, Шелли. Починят.
— Ага. — Если мир снаружи еще существует. Я откидываюсь на дверную раму и стараюсь об этом не думать. — Как там остальные внизу?