— Почему вы все еще в броне и костях?
Я просматриваю мониторы. Меня вырубает от усталости, но есть вещи, ради которых стоит не спать.
— Бибата едет. Она должна завезти собачий корм.
Джейни расплывается в усмешке и качает головой.
— Главное событие моей недели, — добавляю я в свою защиту. — Вы же знаете, что вы никогда не сможете...
— Знаю. — Я закрываю глаза, которые скребет, словно наждачкой. — Это просто игра.
Я понимая, что нахожусь на грани сна, когда в голове начинают появляться видения. Лисса там, в Центральном парке, вокруг весенние цветы, она держит меня за руку и строит планы сбежать со мной, чтобы провести лето в Европе. Я согласен. Я сделаю всё, что она скажет. Я больше никогда не хочу любить кого-то еще.
— Сэр, вы бы заблокировали суставы своей мертвой сестры, пока не упали, — произносит Джейни с весельем в голосе.
Я вздрагиваю и просыпаюсь; проверяю время в оверлее. Прошло почти двадцать минут. Я снова сканирую мониторы.
— Я иду в отпуск через три месяца.
— Меня это немного беспокоит.
— Я слышал, что политика Гайденс изменилась, и они разрешают нам использовать шапочки в отпуске, если мы подадим запрос.
— Я тоже такое слышала. Возвращаетесь в Нью-Йорк?
— Не знаю. Может быть. Мой отец все еще там. — Я смотрю на нее внимательнее, и впервые мне приходит в голову спросить: — А что насчет тебя? У тебя кто-то есть? Ты замужем?
— Замужем? — недоверчиво переспрашивает она. — Брак — это для таких, как вы, Шелли. Никто из моих знакомых не женится. За это больше не дают военных льгот. Брак обходится слишком чертовски дорого.
Я пожимаю плечами, раздосадованный тем, что у Джейни есть талант заставлять меня чувствовать себя глупым мальчишкой. Хотя, по правде говоря, это не так уж сложно сделать.
— Вы низко пали, не так ли? — спрашивает она.
— Да, полагаю, так.
Она кивает.
— Легко сказать, что вы из хорошей семьи. То, как вы держитесь, как разговариваете. Тот факт, что армия сделала вас офицером, несмотря на то, что вы пришли по отсрочке от тюремного заключения.
Я пожимаю плечами.
— Контракт призывника отправляет мое досье в архив, так что как будто я ничего не делал. Если я отслужу свой срок без нарушений, судимость будет окончательно снята.
— Словно этого и не было.
— Да. Просто десятилетний крюк.
— Так что же вы натворили? За что вас взяли? — Групповое изнасилование и взрыв бомбы в месте массового скопления людей.
Она закатывает глаза.
— И что это было? Сраный переход дороги в неположенном месте?
Поверить не могу. Она угадала с первой попытки.
— Да, можно сказать и так.
— Что?
— Переход дороги в неположенном месте. Незаконное собрание. Нарушение общественного порядка. Это были первоначальные обвинения. Мы не за свободу сражаемся, ты ведь знаешь это, да?
— О какой еще "свободе" вы говорите? Мы сражаемся за зарплату, верно?
Я смеюсь.
— Да. Именно так. Твоя зарплата, моя и акционеров.
— Так что вы сделали? Участвовали в бунте?
— Нет.
Рэнсом и Яфия допрашивали меня месяцами о моем загадочном прошлом, и я ни разу не рассказывал им, почему я здесь, но почему-то я рассказываю Джейни. Может быть, я просто устал.
— Все началось с мирного марша протеста, митинга против военной промышленности.
Ее элегантные брови взлетают вверх в высоких дугах скептицизма. Я начинаю смеяться, и она понимает, что это правда.
Она подается вперед, ее рот округляется от удивления.
— О боже мой. Ни хрена себе? Вы здесь, убиваете людей, потому что вас признали виновным в протестах против военной индустрии?
— Попробуй переплюнь, — говорю я ей.
Она удивленно качает головой, но все еще не до конца в это верит.
— Незаконное собрание... это же должно быть мелким правонарушением. Как из этого складываются десять лет в армии?
Теперь нет смысла скрывать.
— Это был большой марш на Манхэттене. Я не состоял в движении. Я просто оказался на улице, тупой пацан, которому нечего было делать в субботний вечер, вот я и подумал, что было бы круто присоединиться к толпе. — Я прикасаюсь пальцем в перчатке к уголку глаза. — У меня уже был оверлей. Прототип, новинка по тем временам.
— Они до сих пор в новинку. Я никогда не встречала никого, у кого бы он был.
— Из тех, о ком ты знаешь.
Она признает это, кивнув.
— Но они редки.
— И недешевы к тому же. Я использовал свой, чтобы записывать марш. Потом копы начали арестовывать людей. Я поверить не мог. Вроде как, что случилось со свободой слова? Это риторический вопрос, и она не отвечает.