— Мы всё еще друзья, — говорит она мне, и на ее глазах наворачиваются слезы. — Мы всегда были друзьями. И всегда ими будем.
Она дрожит, пытаясь сдержать свое горе. Ее рука сжата в кулак на моей груди, и я знаю, что мы подошли к той части пьесы, где я должен сказать ей, что она заслуживает лучшего, чем то, что я могу ей дать, что ей нужно жить дальше, позволить своему сердцу исцелиться.
Но я этого не делаю. Я не настолько благороден.
— Я люблю тебя, Лисса. Сейчас и навсегда.
Ее слезы текут, теплые и мокрые, мне на плечо. Через несколько секунд она приподнимается на локте, чтобы посмотреть на меня. На ее накрашенных щеках видны влажные дорожки. Глаза покраснели, из носа течет.
— Я люблю тебя, Шелли. Даже сейчас, и я не знаю почему.
Я улыбаюсь.
Она улыбается в ответ.
Затем она снова кладет голову мне на грудь и вздыхает.
— Не умирай, ладно?
— Ладно.
И какое-то время после этого между нами царит покой.
Мы вздрагиваем и просыпаемся, когда открывается дверь. Входит специалист Кэрол Брэдфорд с подносом для обеда. Увидев Лиссу, она одаривает нас обоих широкой ухмылкой.
— Лейтенант, сэр! Я слышала, вы тут устроили себе лучшую терапию из возможных. И правильно, я считаю.
Лисса смеется и встает, разглаживая юбку, на этот раз без малейших признаков смущения
. — С ним много хлопот? — спрашивает она, пока Брэдфорд балансирует подносом в одной руке, а другой поднимает поручень кровати.
— Никаких хлопот! Потому что мы держим его в спячке большую часть времени. Не так ли, лейтенант?
Я вынужден согласиться, что это правда.
Брэдфорд распаковывает мой обед и ставит поднос передо мной, приподнимая кровать так, чтобы я сидел.
— Должно быть, вы впечатлили их на физиотерапии сегодня утром, сэр. Они назначили вам еще один сеанс после обеда.
Ее взгляд смещается — она проверяет экран своих дальновизоров.
— Примерно через девяносто минут. — Она одаривает меня понимающей улыбкой. — Занимайтесь чем хотите до тех пор.
Когда дверь закрывается, Лисса усаживает свою сладкую попку на край кровати, но, наткнувшись на мою титановую голень, всё еще скрытую под простыней, тут же вскакивает.
— Какого...? Ох. — На ее щеках вспыхивает румянец. — Можно посмотреть?
Мне не очень этого хочется, но это просто говорит мое тщеславие.
— Конечно. Давай.
Она приподнимает простыню, несколько секунд хмуро разглядывает то, что видит, а затем возвращает простыню на место, прежде чем снова сесть на край кровати — на этот раз более осторожно.
— Почему это случилось с тобой?
Она смотрит на меня поверх подноса с обедом, склонив голову набок, словно я — какая-то особенно сложная статистическая задача, так что я почти уверен, что это не экзистенциальный вопрос.
— Хочешь знать, почему я не знал заранее?
Она кивает, полностью осведомленная о моем африканском предвидении из писем, которые я ей отправляю.
— Почему Бог покинул царя Давида?
— Не покидал. — Я пробую ванильный пудинг, который на вкус оказывается на удивление неплох. — Он предупредил меня. Просто я не сразу сообразил.
Я рассказываю ей всё, что произошло, вплоть до анонимного звонка — призрака в сети, — который поверг меня в панику.
Звонок ее беспокоит.
— Это не сходится со всем остальным. Раньше это всегда происходило внутри твоей головы.
— Может быть, этот звонок мне причудился.
— Проверь свой журнал звонков.
Я вызываю страницу в своем оверлее. Она показывает несколько соединений с Гайденс и один неизвестный номер.
— Он был настоящим, — говорю я Лиссе. — Но в этом нет никакого смысла. Мой оверлей принимает звонки только с одобренных номеров.
— Если только кто-то из Гайденс не изменил твои фильтры.
— Зачем им это делать?
— Не знаю, милый. И если они знали, что приближаются истребители, я не понимаю, почему они просто не сказали тебе сваливать к чертовой матери.
Позже я отправляю Лиссу на поиски ручки и бумаги. Она возвращается всего через несколько минут, с улыбкой показывая мне тонкую стопку листов.
— Фирменный бланк Армейского медицинского центра Келли. Я зашла в административный офис, и у них там целый шкаф этого добра. Поставили по контракту, когда больница открылась пару лет назад, но ими почти никогда не пользуются.