— Секретные материалы, а?
— Боюсь, что так.
— Что ж, это Техас, так что я найду о чем написать. О новейшем сепаратистском движении, например, или о коррумпированном оборонном подрядчике.
— Приезжай поскорее, ладно?
— Я сверюсь с расписанием. И Шелли?
— Да?
— Я чертовски рад, что ты всё еще жив.
На третий день моего существования в качестве киборга я встречаюсь с хирургом, который собрал меня заново. Медперсонал говорит о докторе Масуде приглушенными голосами, трепеща перед его гением и будучи в уверенности, что однажды он получит Нобелевскую премию, или, по крайней мере, будет объявлен святым.
Я жду доктора Масуда в процедурной, застряв в кресле с откидной спинкой, похожем на кресло в кабинете стоматолога. В комнате нет окон, а дверь закрыта. Ассистент, который оставил меня здесь, поработал рычагами моей программируемой коляски, сложил ее раму и запихнул к стене, чтобы «она не мешалась». Он заверил меня, что доктор сейчас подойдет, и ушел.
Прошло пять минут. Проходит еще десять, и каждая из них отмечается в моем оверлее. Ни один врач не хочет приходить вовремя — это может создать впечатление, что он недостаточно загружен работой, — но когда время ожидания переваливает за двадцать минут, я начинаю разрабатывать стратегию побега, просчитывая этапы, которые мне придется преодолеть, чтобы добраться до моей далекой коляски. Я как раз собираюсь опробовать первый этап, пытаясь выбраться из кресла дантиста, когда дверь наконец открывается, впуская высокого, физически крепкого мужчину со светло-коричневой кожей, аккуратными черными усами и тщательно зачесанными черными волосами, которые поблескивают под потолочными лампами.
В его взгляде, которым он меня оглядывает, есть что-то жадное, но есть и тревога. Много тревоги. Несмотря на прохладу в комнате, у линии роста волос блестят крошечные бисеринки пота. Я хочу попросить Дельфи дать эмоциональную оценку, но я больше не связан с Гайденс. Пока что я сам по себе. Я наблюдаю за ним, расслабленно, но настороженно.
— Лейтенант Шелли, я Бенджамин Масуд. Мы провели много часов в компании друг друга, хотя, полагаю, вы этого не помните.
Долгое ожидание сделало меня раздражительным, и шутка не заходит. Моя очередь.
— Доктор Масуд, меня начинает беспокоить, что я всё еще не могу использовать свои ноги — я имею в виду свои органические ноги, то, что от них осталось. Я ничего не чувствую и не могу напрячь мышцы. Медсестра объяснила, что это не повреждение нервов...
— Повреждение нервов? — Его густые брови сходятся на переносице. Явно я сказал что-то не то. — Кто вам внушил, что это повреждение нервов?
— Я предположил это, а медсестра сказала...
Он снова меня перебивает:
— Вам должны были это объяснить. Нервы в ваших ногах абсолютно здоровы. То, что вы испытываете, — это искусственно вызванный паралич, чтобы убедиться, что на соединение кости и титана не будет оказываться никакой нагрузки на начальном этапе процесса заживления.
— Верно. Именно это и сказала медсестра. Мой вопрос в следующем: разве мы не миновали начальный этап? — Сила верхней части моего тела возвращается благодаря физиотерапии, но это лишь подчеркивает деградацию нижней части. — Мне нужно начинать разрабатывать мышцы бедер и таза, иначе они настолько атрофируются, что я вообще не смогу встать, даже если ноги робота будут работать идеально.
— Ноги робота? — Это возмущает его даже больше, чем повреждение нервов. Как будто я назвал его дочь уродиной. — Лейтенант, протезы, которые вам установили, не являются деталями робота. Это современные устройства, интегрируемые в организм человека.
Не уверен, что вижу разницу, но вопрос был не в этом.
— Сэр, я не спрашиваю вас о ногах робота. Я понимаю, что прямо сейчас они не работают, что они отключены, и поэтому висят мертвым грузом. Я спрашиваю вас о моих ногах, о том, что от них осталось. Мои сеансы физиотерапии должны быть направлены на ноги и бедра.
Он щурится. Не думаю, что он привык к тому, что его ставят под сомнение.
— Нет, отменять паралитик еще слишком рано. — Он изучает меня еще несколько секунд, возможно, задаваясь вопросом, того ли пациента он выбрал. Если я не буду играть по его правилам, это может испортить его эксперимент Франкенштейна, и он не получит свою Нобелевскую премию, — но он не пытается меня успокоить. Вместо этого он бьет по моему эго. — Такой человек, как вы, естественно, боится слабости и зависимости, но вам повезло, лейтенант Шелли, потому что вы сможете восстановиться.
Повезло? Я обдумываю это слово, пока мой взгляд переходит на ноги робота. Повезло. Эта мысль злит меня, но только потому, что я знаю: Масуд прав. В это кресло меня посадило мое ошибочное решение, а не плохая удача, и мне повезло, что я вообще остался жив. Мне повезло стать его экспериментом — хотя это не значит, что он должен мне нравиться.