…Над долиной Пиркалем прогремели раскаты грома. Касум заметался.
— Может, и правда, начать сгребать, а?
— Поздно теперь, — ответил Гафароглы.
И в самом деле было уже поздно. Упали первые капли дождя. Касум бросился к косарям с криком: «Сгребайте, быстрей сгребайте». И тут же хлынул ливень. Дождь был теплый. После удушливой жары он приятно освежал кожу. Гафароглы сидел съежившись, будто по его телу сбегали ледяные струи. Парни и девушки, косившие и убиравшие траву, бросив работу, с хохотом и визгом носились по лугу, запрокидывая лица к небу, ловили открытыми ртами дождевые потоки. Все сразу промокли. Парни сняли рубашки. Платья у девушек прилипли к телу, казалось, что они — голые. Под жадными взглядами парней толстушки кокетничали, стыдливо отворачивались, а худощавые старались незаметно оттянуть мокрую одежду, подчеркивающую их худобу. Кто–то из ребят запел:
Я хочу любить тебя всю жизнь,
День за днем, месяц за месяцем.
В горах цветок расцвел.
Красным горит огнем…
И снова хохот, возбужденные крики:
— Девчонки, не дайте пропасть человеку, сгорит!
— Гасите его, гасите!
Схватив мокрые рубашки, пучки травы, с которых стекала вода, все принялись гоняться за парнем, шлепая его по плечам, по спине. Напрасно Касум пытался урезонить молодежь: его не слушали, кто–то, разыгравшись, даже его шлепнул мокрой рубашкой по спине. Касум с трудом удержался от того, чтобы не включиться в общую игру, особенно после того, как обнаружил озорника, а вернее — озорницу: ею оказалась прелестная смуглолицая девушка с длинными толстыми косами.
— Прости, дядя! — сказала она смущенно, но лукавые глаза ее говорили о том, что стоит Касуму отвернуться — и новый шлепок по спине ему обеспечен.
Широко раскинув руки, словно обнимая весь этот мокрый и теплый мир, подставив лицо дождю, девушка счастливо вздохнула:
— Охай! Ну, и льет!
А Гафа, роглы между тем, сидя неподалеку на копне сена, уговаривал себя: «Ты ведь знаешь: они — молодые, не надо на них сердиться. Они вырастут, обзаведутся семьями, которые надо будет кормить и одевать, тогда и узнают цену каждого клочка сена в долгую зиму. А сейчас у них на уме — игры да любовь. Ты ведь сам говорил: мир изменяют молодые. И еще повторял не раз: тот, кто ругает молодежь — стареет на глазах… Раньше молодежь другая была? Так и время другое было — не до Игр. Война шла!..»
Дождь кончился. Гроза прошла стороной. Тучи сваливались за горизонт, и над долиной Пиркалем вновь засияло солнце, быстро сушившее скошенную траву. Касум принялся ворошить ее, за ним потянулась и молодежь. Гафароглы, собравшись с силами, тоже взялся за грабли.
Хотя дождь был недолгим, густая некошеная трава отяжелела, полегла. Касум прошелся взад–вперед с косой и плюнул с досады.
— Пусть сам Алекпер косит! Может, его в институте учили, как с такой травой управляться, а мы — неученые! — сказал он Гафароглы. — Завтра закончим. Э-э, да ты, старик, совсем раскис, — продолжал он с грубоватой заботой. — Отвез бы ты его домой, а, Гасан?
— Отчего же, отвезу, конечно, — согласился Га–сан, сразу сообразив, что по дороге он, может быть, сумеет уговорить старика, чтобы тот замолвил словечко перед сыном насчет сена из долины Пиркалем: ни о чем другом Гасан думать сейчас не мог, сосредоточившись на желанной цели.
— Сторожа оставляешь? — спросил Гафароглы бригадира.
— А как же! Наджаф посторожит» Старик покачал головой:
— Наджаф за бутылку мать родную продаст. — Приглядывать за ним будем. Больше некого. — Сторожа сторожить? — Что же делать…
Еще раз поворошили сено и стали собираться домой. Хватились Гасана, его нигде не было, Только–только он стоял рядом и вдруг исчез, будто провалился сквозь землю.
— Машину хочет поближе, подогнать, — высказал догадку Касум.
Но и возле «Запорожца» учителя не. оказалось. Он появился внезапно, как и исчез, оживленный, по всему видно, очень довольный собой. Бросив взгляд в ту сторону, откуда он пришел, Касум понял: Гасан о чем–то беседовал с Наджафом, шалашик которого виднелся поодаль. О чем? И тут для бригадира было все ясно. Он только вздохнул тяжело, подсаживая Гафароглы в машину.