После его слов о печенегах в светелке воцарилась тишина. Домашние ждали, что скажет глава семьи, Гульна смотрела на Светю, Щека, Некошу. Паробки и Стреша — тоже. Щек ждал первого слова брата.
— Ну что, мать, будем уходить? Раньше нас лес спасал, и сейчас в нем укроемся. Кострищ жечь не будем…
Полувопрос, полуразмышление, полувоспоминание Свети все поняли как предложение. Мать ответила многозначительно:
— О-ох…
Далее наступило время обсуждения решения. Первым заговорил Сыз:
— Уж годков двадцать живем тут! Убегали — ворочáлись… — Он глаз не сводил с Некоши. — Как поселились — два раза сбегали! Но ужо давно в покое…
Его прервал тихим голосом сразу как-то постаревший Некоша:
— Вам бы всем уйти надобно. Поберегитесь, поживите… Мы с Сызом останемся кров хранить да вас ждать…
Все молчали, будто бы соглашаясь.
— Пойдем вместе! Ишь, чего удумали — останемся! — воспротивилась внезапно Гульна.
Сыз перевел взгляд на нее. Ему нравились ее правильные слова. Но Некоша настаивал:
— Тепленку поддержим. А скотину кто покормит, коли не станет тута никого?
— Ты чего, Некоша? Говоришь — ровно помирать собрался!.. В лесу — заимка. Пересидим. Скот поодаль пустим… — настаивала Гульна.
— Скот не брали никогда! — напомнил неумолимый Некоша.
— Скоту в лесу погибель неминуемая! Если брать, то одну Гнедку! — поддакнул Светя, отчего-то сильно нервничая.
Щек пристально посмотрел на брата. Тот, поерзав, продолжил:
— Животине в лесу гибель от зверя, волочь ее туда глупо — волкам разбоище устраивать… Я согласен с матерью: пойдем вместе. В домике можно и с лошадкой закрыться!
Сыз крякнул благодарно, а Щек произнес:
— Я сбегаю в Поречный. Если есть там охочие, пойду с ними к Киеву. Будем от поганых борониться!
Вот этого никто не ожидал. Все с изумлением смотрели на него и ждали шутливого продолжения. Щек положил локти на колени и склонил взъерошенную голову над полом. Словно стесняясь, ждал ответа.
— Зачем, Щек? Надобно нам вместе… Без тебя — страшно! — тихо промямлила Стреша, испытав от бравады родного братца потрясение.
И остальные домашние не прониклись смыслом сказанного. Щек слыл в семье человеком смышленым и безошибочным. Эти его слова в корне меняли представление о нем.
Светя подумал: «Вот это да!» — и оглядел по очереди семейство.
— Негодная порося тебя за задницу дербанула, что ли? — вопросил он. Щек недобро поднял на него глаза. Больше никто перечить не насмелился. Слишком быстро и разительно изменился молодой человек. Перед изумленным семейством был теперь смелый, спокойный, большой и красивый велетень из народных сказок. Тревога, связанная с нашествием печенегов, как-то забылась. Взрослые посчитали ее менее серьезной, чем решение Щека.
Стрешкино сердечко едва билось. Она сидела бледная, обреченная, истекая горькими слезами.
Паробки никак не могли себе представить их общую жизнь без Щека. В глазах ребят Щек сделался настоящим дядькой — намного взрослей и важней других старших. В семье появился мужчина. Это было очевидно, равно как и никчемность попыток отговорить его от похода.
Гульна нашла чисто женский выход из неожиданной головоломки, предложив покушать. Вспомнив о большом шмате вчера поспевшего сыра, все молча придвинули скамейки к большому столу. От еды тут никто и никогда не отказывался, коли был во здравии.
До заката Щек решил попасть в Поречный. Так как лошадка требовалась в хозяйстве, предстояло довольно долго идти пешком.
Гульна собирала котомку еды в дорогу. Длинную ли, короткую — она не знала. Потому положила побольше. Самую сытную снедь паковала: несколько высушенных ржаных хлебцов, отдельный узелок набила вяленым, измельченным луком, в свободные места напихала сушеной до каменного состояния сороги. В большой плат высыпала остатки покупной пшеницы и вместе с котомкой туго стянула все в многослойный шар с четырьмя ушками сверху: когда сгрызет мужичок последнее жито, плат послужит ему подстилкой…
Светя сносил еду для семьи к берегу реки, никому ничего не говоря. Старики сидели подле дома.
Ребятня без привычных команд чувствовала себя неуютно. Малк работал копье. Железный конец, переделанный из наконечника малой сошки, костистой рукой плотно приладил на место, древко обмотал дратвой — чтоб не ерзало в руке. Глаз своих между тем не сводил он с Щека и Гульны.
Птарь, посматривая на Ярика, оселком точил кож. Последний тихонечко шептал небылицы о Поле, о лютости печенегов.