Светя дивился разности лиц болванов, шарахаясь по склонам боле из любопытства. Он и во время прежних хождений тут ощущал, что полностью поглощается ровными думами, которые ни о чем и обо всем понятном, предельно ясном. Такие мысли за пределами Перунова леса его не посещали. Обрядов он не знал да и не хотел, но на капище ходить не отказывался. Тяга.
Подошел к матери. Та полулежала на боку возле статуи Мора и запросто с ним разговаривала, объясняя все самое-самое хорошее про Некошу. Светя улыбнулся и отвернулся глянуть на ребят.
О, боги! Паробки смеялись над истуканами! Ярик пытался влезть на столб — Птарь попросил проверить возгрю в носу идола. Мать ничего не замечала, полностью отдавшись беседе.
— Мама, приструнить их?
— Боги не глупы — разумеют. Обижать детей не станут. Ребята вырастут и поймут. Покаются за грех.
— А если не поймут и не станут каяться?
— Накажут… Коль хорошее будет невдомек, бобыня найдет миг, чтоб богов им вспомянуть. Но не сейчас, сын, — когда вырастут.
— Гляди — уже наказал!
Ярик не долез до верхушки, где красовалась гордая голова внимательного идола. Измазался в бурой смоле и, озираясь на взрослых, поспешно сполз. Грязный, ни за что не взяться — все липнет!.. Птарь сбежал от него. Извазюканный парень принялся с тщанием оттираться травой.
— Нужно другое рубище, мать. Видно, это уже не оттереть, — предположил Светя, вставая перед Гульной и заслоняя удрученного Ярика.
— Видишь, наказал взрослых, нас… Эх, знать бы — рубу поплоше ему дала.
Стреша улыбалась, глядя сверху на ребят. Гульна взяла девицу за плечи и повела куда-то.
Светя пошел к вершине. Там высился Перун. «Страшный, неприятный, суровый, неродной — а на самой что ни на есть высоте! Чужой… То ли дело — Световид четырехликий: непонятный, разный, притягательный, щедрый, а стоит с большим требищем пониже…» — заключил осмотр Светя.
А Гульна подвела Стрешу к странному столцу. На его вершине была высечена бабья голова с большими глазами, на теле-столбе — еще три лика с большими губами. Гульна погладила рукой истуканшу и сказала:
— Вот, Ляля, Ладина моя. Ляля, зажги ее сердце, остуди маковку, вяжи крепко ужищами, чтоб меч холодный их не сек, держи ее путами тугими и вящими с нашим Полелем!..
Девушка испугалась немного. Ворожба какая-то непонятная… Все помутилось в сердце и в мыслях ее.
— Ступай, дочка…
Девушка спустилась с холма и подошла к ребятам. Им уже все тут надоело. Один грязней другого, от просмоленных столбцов неотличимые… Хотела помочь Ярику. Достала из кармана тряпочку, которых дома надавала ей Гульна, и принялась было тереть, но парень отпихнул ее:
— Уйди, дура! На тебе! — Он грязным рукавом мазнул ее по лицу. Нос и щека прелестницы тоже украсились смолой.
— Ну, держись! — Девка плечом прыгнула на Ярика, свалила с ног и, вцепившись в слипшиеся патлы, принялась волтузить чумазое лицо по земле. Брат сего не ожидал, но развеселился и выкрикнул:
— Эх, девка, не повезло тебе! Щас будешь горько плакать!
Однако слишком сопротивляться не спешил. А тут подбежавший Птарь сбил сестру наземь…
Проснувшийся Щек долго никак не мог понять, где находится. Нудила тупая, гудящая боль, подергивая распухшие пальцы пробитой ноги. В глазах стояла ужасная картина вчерашнего боя, в ушах до сих пор отчетливо скрипели похоронные возки. Нет больше Малка… О, ужас!.. «Никто, кроме меня, из знавших его не ведает о смерти братца… А ведь не пересядь мы, возможно, он был бы жив, а я… Нет, я не могу умереть так рано… Сколь же годов было Малку?..»
Щек начал вспоминать. Если ему двадцать шесть, двадцать седьмой, а они со Светей годки, то про Малка разговор был, что он в половину младше Свети. Старики так и гуторили: «От старшего до малого веревочка с узлами. Кажен узел — то годок. Яичко с первым узелком — Птарь, дальше пустой узелок, дальше Ярик, дальше пусто, дальше Малк…» Ногтями скребя возле раны, Щек поминал стариков, считая года братьев. «По Светиной верви — от рождения на половинке яичко Малка держалось. Стало быть, Светя тогда был старше Малка на всю жизнь мальца… Недолгую жизнь… Когда ж разговор велся? В последний год жизни Ходуни — значит, два года тому минуло…»
Из комнаты, где вчера довелось мыться, Щек услыхал шум льющейся воды, стук деревянных бочек. Он встал и направился туда. В щелку усмотрел, как хозяева из опрокинутой бочки достали огромную, напитавшуюся квасами шкуру и пытались один край ее перекинуть через палку. В открытых оконцах комнаты светились остатки киевского дня. «Ба, еще ж вечер, но хорошо что встал!..»